Чтение онлайн

Но это ему не удается. Линять-то он линяет, но — не настолько, чтобы стать совершенно незаметным. И, глядя, как он линяет у всех на глазах, его называют Линем. Вполне заслуженно.

Не каждому удается получить такое заслуженное название.

Например, Белку назвали Белкой, хотя белые белки в природе большая редкость. Гораздо чаще встречаются серые белки, но Серной называют совсем другое животное. Животное, которое никогда не бывает серым. [37]

А разве Лягушку заслуженно назвали Лягушкой — от слова „лягать?“ Назвали бы Лягушкой Лошадь, это было бы понятно, потому что Лошадь лягается, А Лягушка ни разу в жизни еще никого не лягнула.

А каково Страусу, которого назвали на воробьиный манер? Ведь в Греции, откуда это название пришло, Страусом называли воробья. И пока этот воробей Страус летел к нам через разные другие страны, все как-то забыли, что он воробей, и назвали его именем не воробья, а самого настоящего страуса. Каково Страусу сознавать, что где-то в Греции его имя таскает каждый воробей? [38]

Теперь возьмем Дикобраза. Когда его назвали Дикобразом, этим хотели, видимо, подчеркнуть, что образ у него какой-то дикий, нецивилизованный. У остальных зверей цивилизованный, а у него нецивилизованный. Вроде бы он самый дикий из всех зверей. Дескать, Волк — не дикий, Тигр — не дикий, а Дикобраз — дикий. Вот, мол, тебе за это и имя такое: Дикобраз.

Ну, хорошо, пускай он дикий, но он, по крайней мере, не хищный, как некоторые. Тот, кто разбирается в животных, никогда не отнесет Дикобраза к отряду хищных, а всегда отнесет его к отряду грызунов. Между прочим, к отряду грызунов относятся Бобры, известные своей высокой строительной культурой. Вот тебе и дикие.

Почему же Дикобраза назвали Дикобразом? Может, потому, что он покрыт иголками? Но разве только Дикобраз покрыт иголками? Многие животные покрыты иголками — надо же как-то обороняться. Те, кому нужно нападать, а не обороняться, обычно вооружены не иголками, а когтями и клыками.

А Дикобраз вооружен только иголками. У него тридцать тысяч иголок, но ни одна из них не служит Дикобразу для нападения, а все служат исключительно для защиты.

И ведь в конце концов: Ежу никто не считает его иголок и никто не называет его Дикобразом — разве что по ошибке, от незнания зоологии. И Ехидну никто не вазывает Дикобразом, хотя и у нее иголок достаточно. Так почему же Дикобраза называют Дикобразом?

Да, не тех называют дикими, кого бы следовало называть. Карликовую антилопу назвали Дикдик — вроде бы она вдвойне дикая. А сколько в ней этой дикости? Каких-нибудь три килограмма. А в Тигре чуть ли не триста. Больше в сто раз.

Нет, не антилопу, а тигра надо было назвать Дикдик, и даже не Дикдик, а Дикдикдикдик, сто раз Дик…

Хотя, конечно, дело не в названии. Тот, кто животных знает только по названиям, может смело считать, что он их не знает. Если мы будем судить по названию, то, чего доброго, можем испугаться безобидного Кускуса из отряда сумчатых. И пока мы будем пугаться Кускуса, нас укусит тот, кого не называют Кускусом, но кто по своим повадкам — настоящий Кускус.

Дикобраз нас не укусит. И Дикдик нас не укусит. И даже Кускус нас не укусит.

А Ласка может и укусить, несмотря на свое ласковое название.

Краб Гиас, украшенный водорослями и морскими лилиями, словом, разодетый в пух и прах, встретился с крабом Дориппе, нагруженным всякой ненужной рухлядью.

— Что это на вас за костюм? — воскликнул краб Гиас. — Разве кто-нибудь где-нибудь это носит?

— Кто-нибудь где-нибудь что-нибудь да носит, — философски заметил краб Дориппе, который, как все старьевщики, умел заглянуть в самую суть вопроса. Краб Гиас этого не умел, и он сказал:

— Не думаю, чтоб это было красиво. Ни одна рыбка на это не клюнет, хе-хе… И он откинул зеленую прядь, чтобы смерить взглядом своего собеседника. — Или вам не хочется, чтоб клюнула рыбка?

— Каждому что-нибудь хочется, — обобщенно ответил краб Дорипле. — Нужно учитывать все желания.

— Какие такие желания? — посмеялся в ответ краб Гиас. — Разве можно учесть все желания? Я удовлетворяю свои желания, а все остальные желания, прошу меня верно понять, я не удовлетворяю.

— Это как сказать, — покачал своей рухлядью краб Дориппе. — Никогда не знаешь, чьи ты удовлетворяешь желания.

До сих пор они вели разговор вдвоем, но теперь к ним присоединился кто-то третий. Нет, это была не рыбка, которую хотел привлечь краб Гиас, хотя краб Гиас на всякий случай блеснул своим одеянием. Возможно, это был тот, кого имел в виду краб Дориппе, говоря о желаниях, которые мы бессознательно удовлетворяем. И вот этот, третий, желание которого не учел краб Гиас, подхватил краба Гиаса, как какую-нибудь мелкую рыбку, так что краб Гиас только успел крикнуть:

— Осторожней! Вы испортите мой костюм!

С этими словами он исчез, совершенно исчез, а краб Дориппе тоже исчез — правда, в другом, более благоприятном, направлении. Краб Дориппе исчез, оставив свои старые вещи, которые, как он полагал, могли в данном случае его заменить, и, исчезая, он думал о крабе Гиасе.

Краб Гиас любил одеваться. И он умел одеваться. Потому что ему хотелось привлечь внимание, непременно привлечь внимание.

— Привлечь внимание! — бормотал краб Дориппе, исчезая. — Одеваться нужно так, чтобы не привлечь внимание, а отвлечь внимание.

Так рассуждал краб Дориппе, старый, опытный краб-старьевщик, так рассуждал он, сбросив с себя старье и исчезая, чтобы где-нибудь опять появиться, — в отличие от краба Гиаса, который теперь уже не появится никогда…

У каждого есть желание, которое хочется удовлетворить, но никогда не знаешь, чье ты удовлетворяешь желанне.

Каракатица, уходя в темноту, оставляет Кашалоту свое светящееся изображение. И Кашалот смотрит на это изображение, и сердце его сжимается, потому что никакое, даже самое яркое изображение не заменит ему живой Каракатицы…

А Каракатица уже далеко и дарит свое изображение другому, и третьему кашалоту.

Ее осуждают: разве можно дарить свое изображение каждому встречному? Ведь это ни на что не похоже: подарила — и уплыла…

Но осуждают Каракатицу в основном кашалоты. А понимают в основном каракатицы.

Среди жителей пустыни Сахары улитка Гелицида являет пример того, как можно жить и не ждать милостей от природы. Правда, нельзя сказать, что она живет полной жизнью: Гелицида спит — до лучших времен. На год, на два, на три она засыпает — до лучших времен. Когда что-то прольется, что-то пробьется…

Важно иметь хороший сон. Здоровый, крепкий сон. Тот, кто имеет здоровый сон, может не ждать милостей от природы.