Чтение онлайн

– И твоя мама, как те гладиаторы, за свободу бьется. И что? Спартака и его друзей вдоль Аппиевой дороги распяли, её просто упрятали в дурдом. Выходит, поиск свободы и даже её временное обретение ведут к неизбежному проигрышу. Моя родина тому тоже пример. Печальная диалектика...

"Это было... Это было ровно десять лет тому назад," - успела подумать Сальме, как на другом конце провода раздался такой забытый и такой незабываемый голос: "Говорите, пожалуйста. Вас слушают."

– Нонка, милая, как я боялась, что сменился номер, или что ты переехала, уехала, вышла замуж и тебя тут нет.

– Сальме! Нет, я не верю - Сальме, душечка, ты где - в Москве?

– На пару часов - да.

– Как я хочу тебя видеть. Надеюсь, ты не забыла адрес?

– Ноночка, лучше если бы ты смогла подъехать ко мне. Я жду очень важный звонок.

– Лечу. Давай твои координаты. Какая ты умница, что объявилась после стольких лет молчания.

И через полчаса они сидели в номере Сальме. Нацеловавшись и наобнимавшись, пили чай, даже сделали по глотку красненького - "со свиданьицем, tere kallis sоbranna!" "Tere tulemast mu armas!"2

– Ты, верно, бизнесом занимаешься немалым. И преуспела, - Нона ещё раз обвела взглядом просторные апартаменты.
– В таком отеле и такой номер! Здесь либо короли, либо бандиты останавливаются.

– Я не королева и не Аль Капоне в юбке, - засмеялась Сальме.
– Ныне, в эпоху младокапитализма, спонсоров развелась тьма тьмущая. Проходу не дают.

Нона покачала головой, произнесла с сомнением в голосе:

– Значит, новые эстонцы добрее новых русских. Наши все под себя гребут. И чем богаче становятся, тем необоримее обуревает их безграничная жадность.

"Как же, добренькие как Гимлер," - Сальме махнула рукой: - Все хороши. Нашу безгранично суверенную республику то и дело сотрясают скандалы, один безобразнее другого. Министры, - да что там министры!
– чиновники всех рангов, словно наперегонки, мчатся за взятками, перепрыгивая через закон, как лучшие мастера барьерного бега.

– Тем более, что прокуроры и следователи, сами завзятые взяточники, эти барьеры услужливо и вовремя убирают. За мзду, конечно же, и немалую. А громкие заказные убийства!

– Ну её к бесу, эту политику со всем её дерьмом, блевотиной, миазмами!
– Сальме презрительно поморщилась.
– Расскажи про маму, про свои сердечные дела.

– Ты думаешь, мама изменилась? Говорить о ней и не касаться политики все равно, что говорить о лодке и избегать упоминания о воде.

– Это верно, - согласно кивнула Сальме.

– Раньше она громила в пух и прах Советские порядки. Решительно все было плохо!

– Она была недалека от истины.

– Допустим. Хотя теперь я уже так не думаю. Но самое любопытное - и она уже так не думает. Говорит, что если бы знала, что сотворят со страной демократы, ни за какие коврижки не приняла бы участие в раскачивании лодки до восемьдесят пятого. Кстати, многие видные диссиденты - Максимов, Зиновьев, другие - на той же позиции.

– Что же, она совсем ушла из политики?

– Мама считает, что занимается самой высокой, самой действенной политикой. Она принялась за мобилизацию государственных и общественных сил и ресурсов на борьбу с наркотиками.

– С чем?!
– Сальме вспыхнула, поднялась из кресла.

– Ты что?
– удивилась Нона.
– Надеюсь, ты не сидишь на игле?

– Нннет, - протянула Сальме.
– Просто мне кажется, это неожиданный поворот.

– Нисколько, - жестко возразила Нона.
– Считают, что СПИД - чума ХХ века. Но ведь он является следствием. А причина, настоящая чума наркотики. Как я ненавижу всех, кто жиреет на всех этих ЛСД, анашах, героинах, кокаинах, экстази, - она сжала пальцы в кулаки, лицо - ласковое, нежное - посуровело, помрачнело.
– Моя бы воля, производителей и торговцев, наркобаронов и мафиози без сожаления отправляла бы на эшафот, на виселицу, на гильотину!

"Черт меня дернул завести такой разговор, - тоскливо подумала Сальме, разливая вино по фужерам и выпивая свой залпом.
– Хотя откуда мне было знать... Нона - известная журналистка. То-то заварилась бы катавасия, расскажи я ей хоть самую малость про мои жизненные пути-дорожки".

– Ну а сердечные-то дела как?
– чтобы сменить тему повторила она свой вопрос.

– Нынешние мужики - разве это мужчины?
– Нона заговорила лихо, напористо, будто выступала на телешоу.
– Ах, о чем ты говоришь! Учтивость, благородство, трепетное поклонение даме сердца и в самый-то золотой век рыцарства были присущи ничтожному меньшинству. А в наше время рыцарь в лучшем случае - белая ворона, над которой с откровенной издевкой смеются, которую тюкают и клюют циники и хамы.

– А в худшем?
– всерьез заинтересованно спросила Сальме.

– А в худшем - музейный экспонат, герой романов Вальтера Скотта или Генрика Сенкевича. Одним словом, прошедшее время, история.

– Я думала точно так же, до того, как...
– Сальме чуть не сказала: "Встретила Ивана Росса", но вовремя спохватилась и остановилась.

– Думала?!
– Нона недоуменно вскинула брови.
– До того, как... что?

Сальме одной рукой медленно вращала на столе пустой фужер, таинственно улыбалась, молчала...

А Росс в это время в своей видавшей виды "Волге" подъезжал к Ваганьковскому кладбищу. До встречи с Сальме оставалось два часа и он решил навестить своих стариков и жену. Оставив машину на боковой улочке, он прошел в церковь, заказал панихиду, поставил свечки. Спасителю и Пресвятой Деве Марии. Верующим он стал, когда чудом остался жив после падения в океан под Сан-Диего. Однако, к церкви и её служителям относился со снисходительной терпимостью. Зная о случаях чревоугодия, пьянства и прелюбодеяния и даже Никодимовом грехе священников и монахов, он с простительной усмешкой замечал: "Но они ведь только люди. А какой человек не без греха." И, в отличие от многих собратьев по тяжкому и опаснейшему ремеслу, никогда не богохульствовал.

Три могилы были огорожены довольно высоким металлическим забором, покрытым серебряной краской. У отца и матери надгробие было общим. На массивной плите черного мрамора были укреплены четырехугольник и овал с портретами. Скромные надписи гласили: "Антон Иванович Росс. 1923 - 1975", "Надежда Сергеевна Росс. 1939-1991". Памятник над могилой жены был сделан добрым знакомым Ивана, довольно известным московским художником. В центре квадратной полутораметровой плиты серого мрамора был вырезан сквозной православный крест. Под ним прописью было высечено: "Мария Росс. 1964 1991". Положив три букетика к памятникам, Росс сел на откидную скамеечку, задумался. Прошло три года с того трагического дня, когда он в одночасье лишился и матери, и жены. Они вместе отдыхали в Карловых Варах, вместе возвращались домой. Мария была классным водителем с десятилетним стажем, азартным и вместе с тем предельно бдительным. "Жигуленок" свой знала и любила и в её руках он был послушным и приятным, как она ласково его сама называла, "коньком". И вот где-то в районе Брно двадцатитонный трейлер, за рулем которого сидел пьяный мерзавец, выехал для обгона на встречную полосу и превратил "Жигуль" в лепешку. Хоронили обеих в закрытых гробах и для Росса они навсегда остались живыми, жизнерадостными, веселыми, такими, какими он видел их, провожая в страшное смертельное путешествие. Оставшись один, Иван никак не мог первые полгода отделаться от чувства тотального, сумрачного одиночества. Где-то в Белоруссии были дальние, почти незнакомые родственники - троюродные дядья, четвероюродные тетки. Отец и мать Марии жили в далеком Мариуполе. Сидеть одному в четырех стенах было невыносимо и первое время он старался быть как можно больше на людях. Потом вдруг произошла резкая перемена - его стали раздражать шумные, людные места. Спасением была работа. Он искал её, напрашивался на самые сложные, самые трудоемкие задания, сопряженные с далекими поездками. Женщин он избегал. Хотя соседи ещё по старой, отцовской квартире незлобливо говаривали, просиживая порты и юбки на пенсионной лавке: "Ванюшка весь в папашу пошел ни одну юбку не пропустит". Антон Иванович, бравый гвардейские полковник, отвоевал в Великую Отечественную, как говорится, от и до. В военкомат явился 22 июня сам, не дожидаясь повестки и 9 мая встретил в Праге. Окончив краткосрочные курсы лейтенантов, уже в сентябре сорок первого он месил грязь на горьких дорогах отступления в пехоте-матушке. Со своим взводом, ротой, батальоном, полком и, наконец, дивизией прополз на пузе, протопал, проехал с боями пол-Европы. Ранен был Антон Иванович семь раз. Одна из этих ран (осколок в голове, который нельзя было удалять) и доконала отважного воина. Ваня отца боготворил, во всем старался ему подражать. Уйдя на фронт со второго курса геофака МГУ, Антон в окопах, при малейшей возможности штудировал учебники, за что получил кличку "академик". В окопах он изучил и немецкий язык, да так, что его не раз вызывали в штаб армии - вести допросы особо важных пленных.

– Мы германца, Ваня, на колени поставили, - сказал он как-то сыну, - и будем держать его на них, чтобы он никогда славянам угрожать не смог. Реальная угроза - англоговорящий мир. Вот и учи этот английский. И приятно - сможешь в оригинале насладиться Шекспиром и Твеном; и полезно - будешь в состоянии защищать наши интересы на международной арене. Ты ведь мечтаешь стать разведчиком, я верно говорю?

Мальчик смущенно кивнул. "Откуда папа мог догадаться?
– подумал он. Я ни с кем и не думал толковать на такую тему". Догадаться было несложно, достаточно было интересоваться, какие книжки он постоянно читает...