Чтение онлайн

Спрашивала восьмилетняя Маргарита и про Священную войну, ведь ей было жалко убитых людей, даже безбожников. Ей объяснили, что Священная война, спасая мир, еще уберегает другие души от безбожия и Пекла. Души варваров-язычников не сгорали в Аду, поскольку язычники не имели Гордыни и Уныния – они догадывались, что есть некая высшая сила над ними. Безбожники же не поклонялись никому и ничему. За это Дьявол полюбил их земли, обманул тех людей, живущих у Линии Огня, и они предавались Порокам нарочно, чтобы оттолкнуть подальше Солнце от Гео и чтобы в их жарком континенте стало прохладнее, не подозревая, что приближают Конец Света. Жалость к безбожникам равнялась заблуждению, преступному и губительному для всех людей, ведь существование плоти – тлен, а их душам помочь было уже нельзя. Зато ее собственная душа, благодаря Священной войне, в следующем перерождении имела большую возможность не пасть в плоть безбожника и не отправиться в Пекло.

После первого приобщения Маргарита не изучала Боговедение: услуги духовника могли позволить себе лишь богатые люди. Вся мудрость веры и так была записана в Святой Книге, к тому же объяснялась на проповедях. Священники-духовники называли себя «сведущими друзьями» – с ними советовались и беседовали на любые волнующие темы.

Брат Амадей не мог бесплатно оказывать услуги духовника, вот он и приглашал Маргариту помогать ему в саду. Чтобы заполучить в свои духовники священника низшего, четвертого сана требовалось платить храму половину золотой монеты за каждую восьмиду. Подобные услуги от настоятеля храма стоили уже восемь золотых монет за три урока в восьмиде и за исповедь перед празднеством. Сколько стоила «дружба» одного из шестнадцати епископов Меридеи, священника второго сана, прелата и наместника Святой Земли Меридиан, Маргарита даже боялась предположить.

Ее беседы с епископом Камм-Зюрро происходили в исповедальне и занимали около часа. На первом уроке Боговедения Маргарита изучала последнюю, тридцать девятую, главу Святой Книги, где Божий Сын подробно писал о том, что есть осквернение плоти, живой или мертвой, чужой или своей. Самоубийство являлось одним из тяжелейших самоосквернений – за это преступление душа сразу попадала на суд Дьявола и если чудом не сгорала в Пекле, сохранив остатки веры, то проходила все семь рвов наказаний, получая в конце уродство. Тела самоубийц предавали огню, отдавая души во власть повелителя Ада, их имена стирали из Истории, кости тайно хоронили в лесу. За людоедство, за вскрытие покойников, за разорение могил или любое глумление над плотью мертвого меридианца налагалась высшая кара – погребение без очистительного огня, вследствие чего душу ждала ужасная участь извечно голодного и мерзнущего призрака. К такому наказанию понапрасну не прибегали, так как призраки в отместку пытались изводить тех, кто обрек их на страдания, то есть всех живых людей. За осквернение живой плоти тоже могла быть наложена высшая кара, но если дело не касалось колдовства или поклонения Дьяволу, то приговор выносил мирской суд или воинский, а не духовный. Не столь страшные виды осквернения плоти относились к греховным влечениям – за них назначались пенитенции. Епископ поведал порозовевшей от смущения Маргарите, что за поглаживания женщиной самой себя в срамном месте давался на одну восьмиду пост целомудрия и строгий пост воздержания (на пресном хлебе да воде), а в конце восьмиды требовалось народное покаяние – молитва на коленях перед ступенями храма. За потехи с подобиями детородных органов на женщин налагалась такая же пенитенция, только сроком в восьмиду цикла лет – все четыре с половиной года, каждое благодаренье, такая грешница должна была стоять во время службы коленопреклоненной у крыльца святого дома. Не исполняя пенитенции, меридианцы сильнее губили свои души и отвечали за это после смерти на суде Бога. Если же они доказали свое раскаяние и стойко перенесли наказание, то получали полное искупление – и уже никто не имел права их корить за былое прегрешение.

До макового цвета Маргарита покраснела, когда епископ заговорил про лунную кровь: она и без него знала, что на это время ее плоть осквернялась и ей запрещалось посещать храмы. Впрочем, епископ кратко затронул столь срамной вопрос, лишь объяснил Маргарите, что ее лунная кровь несет в себе смерть, что это нерожденное чадо и что муж должен не иметь с ней близости на срок кровотечения, так как это приведет ее органы к бесплодию, а органы ее супруга к тяжкому осквернению: его семя отравится, станет несущим одни дурные задатки будущему ребенку или вовсе будет пустым. После кровотечения ей следовало очиститься дарами стихий – без этого она грешила, пребывая на службах. Сами роды тоже несли в себе скверну – после рождения ребенка, спустя две триады, ей требовалось пройти со священником ритуал очищения молитвами, до того же снова не иметь близости с мужем.

«Содержание плоти в нечистоте» оскверняло только избравших духовный путь, но все меридианцы должны были ежедневно протирать себя мокрым полотенцем, а свежее убранство надевать не реже раза в триаду перед посещением храма, иначе за смрад могли получить пенитенцию. Лучше всего было иметь омовение перед сном и протирание водой с вином по утрам. Раз в год, к Возрождению, Божий Сын повелел сменить нательное белье и старого уже не носить, к своей плоти относиться с уважением, да без самолюбования содержать себя в опрятности и освежать благоуханиями – ибо скверный запах впитывался душой, прискорбно отражался на ней и вел разум к Лености, Любодеянию и Унынию. Услышав о том, что она может, не помывшись, усилить сразу все три своих Порока, Маргарита поклялась себе: «Всегда, что бы ни случилось, буду очищать плоть дважды в день».

В конце первого урока, после столь откровенных бесед, она исповедовалась и покаялась за свое счастье, признавшись о терзавших ее муках за ложь Марлене. Епископ Аненклетус Камм-Зюрро будто бы улыбался черными, влажными глазами, но его красный рот оставался важным и строгим.

«Дочь моя, – ответил он ей тогда. – Ты всё делаешь верно: страдаешь и каешься. Человек – греховное существо, но твоя мука ведет тебя через страдание к очищению. Это верный путь к Богу и подходящее мироощущение для траура, однако, по окончании срока скорби эти мысли должны тебя покинуть, как покинет душу твоего супруга память о прежней жизни. Всему на Гео есть свой конец, даже страданию. Излишняя печаль способна перерасти в потерю надежды, в сомнения и неблагодарность Создателю, – в Порок Уныния, к которому Луна и так предрасположила твою плоть, а значит, и разум. Ты должна благодарить Нашего Господа за дар нового союза и верного служения своему будущему супругу в послушании ему и в покорности его желаниям. Сними траур к Осенним Мистериям и возрадуйся Божией милости на великом праздновании, а грех лукавства я прощаю тебе без наказания – ты заслужила очищение искренним раскаянием».

После этих слов совесть юной вдовы окончательно угомонилась, и та со спокойной душой отдалась мечтаниям о супружестве с градоначальником.

________________

С первого же дня, как Маргарита вернулась в зеленый дом Ботно, она к полудню приходила в лавку к дядюшке, где они вдвоем лицезрели выступление розовой принцессы – хлопали ей, а куколка крутилась, посылала им поцелуи и, уезжая в свой замок, приседала на прощание. Эта забава не надоедала ни дяде Жолю, ни его племяннице. После зрелища, Маргарита, привыкшая за время жизни с Марленой, каждый день, в час Веры, читать молитву, заставляла своего дядю поступать так же, ведь он ограничивал себя короткой похвалой Богу и благодарностью за то, что лавку и этой ночью не сожгли да не обокрали. Но побеждала не Маргарита. Хитрый дядюшка Жоль нашел строки в Святой Книге о Судном Дне перед Возрождением, где было написано, что заставлять себя поститься и молиться без душевной искренности – лишь делать хуже.

«Зато правдивая и горячая признательность во часу Веры, – добавил он, – угодит Нашему Господу побольшее, чем бубнеж псалмов из молитвослову».

Свои доводы дядюшка Жоль подкреплял конфетой и предлагал испить цветочного завара, чтобы проникнуться счастьем перед вознесением хвалы. Всего за десять дней он взял верх над сладкоежкой-племянницей, а затем развратил и Филиппа – к такой молитве подросток с удовольствием присоединялся и желал бы молиться еще чаще.

Возвращение Маргариты в дом дяди совпало с небывалым интересом городской стражи к Безымянному проезду, но Жоль Ботно тем не менее спал с топором, а на ночь выносил из лавки все наливки и аптечный товар. Его жена впервые радовалась храпевшему на сеновале деду Гибиху. В Элладанн, по словам дяди Жоля, «какого только сброду не понабёгло из Нонанданну»: даже бандиты, даже самые мерзкие из грабителей, «миродёры», предпочли держаться подальше от Лодэтского Дьявола – от того, для кого нет ничего святого. Со дня на день в Нонанданне готовились к штурму города, но враги не атаковали и не уходили из соседнего Тронта. Объясняли это страхом лодэтчан и ладикэйцев перед войском Лиисема, да вот почему-то всё больше и больше людей оставляли Нонанданн, укрепленный, словно неприступная скала.

Покидали и Элладанн. Рынки на четверть опустели; торговцы на них «всё миродёрили, всё драли цену на жизнянные товары» – так гневно говорила Клементина Ботно, теперь продававшая ведро воды аж за три регна. С улицы незадачливых лавочников пока что съехали лишь косторез с дочерью, но по другой причине. Та же вездесущая тетка Клементина прознала, что в довершение всех несчастий Гелни понесла от «проходимца» и скрывать этот позор уже не удавалось. Более того, соседи злословили, что раз понесла, то «насильство» – никакое не «насильство», и раз Гелни «отворилась органами», то ей понравилось, значит: отбивалась она неискренне. Дядюшка Жоль назвал это бреднями сильван, а тетка Клементина, что случалось нечасто, с ним согласилась. И оба они не сомневались, что косторез с дочерью, уехав из Элладанна, поступили верно, ведь житья им не дали бы. Маргарита же подумала, что отныне никогда не будет грешить неблагодарностью к Богу, ведь всегда есть кто-то, кому еще хуже, чем ей, и этот кто-то может быть так близко – как оказалось, рядом жила еще более несчастливая девчонка.

За исключением неожиданной бдительности городских стражников и оплаченных градоначальником учителей, ничто иное не намекало на то, что он помнит о своей невесте. Маргарита его ждала, ждала и когда совсем было расстроилась, он впервые появился в зеленом доме Ботно. Случилось это утром одиннадцатого дня Воздержания, в день его рождения. Ортлиб Совиннак суховато общался в гостиной, но его глаза ласково смотрели на девушку, сидевшую перед ним в черном платье и черном платке, с розовыми от волнения щеками и с радостью в зеленых глазищах. Едва градоначальник и Маргарита прошли в беседку, тон мужчины изменился. Во дворике по-прежнему висели простыни, отстиранные теткой, у колодца разлеглось корыто, зато лоза одела сетчатую ограду крыльца в зелень, нарядила ее виноградными гроздьями.

– Я и не знала, что у вас, господин Совиннак, день нарожденья, – сказала Маргарита. – Я бы приготовила подарок…

– Ты мне его и так сделала, – взял он девушку за руку и усадил ее рядом с собой на соседний табурет. – Твои щеки, – пояснил Ортлиб Совиннак и нежно дотронулся до одной из них, а Маргарита сильнее покраснела. – Только правильно говорить «день рождения»… – поправил он невесту, что запылала еще ярче, уже от стыда. – Этот цвет надо назвать «маргаритовым», – тихо рассмеялся градоначальник.