Чтение онлайн

– Я не просил, - отказался он.

Тома затолкала рубли в нагрудный карман его пиджака.

– К-кто тебе сказал, что у нас лесоразработки?
– удивился Стороженко. Нету у нас никаких лесоразработок.

– Сосед в прошлом году ездил, - объяснил паренек.
– Он трудновоспитуемый. Его студенты брали.

– Д-да нету у нас лесоразработок!

– Неправда. Я же все умею делать. Соседа брали... Просто вы бюрократы!

Тома огорченно ахнула.

– Стой-ка, парень!
– позвал Акимов.
– Приходи вечером в гостиницу "Геолог" в двести шестой номер. Устроим на лесоразработки. Понял?

– Без вас обойдусь!
– паренек хлопнул дверью.

– Ч-что ты этому парню предложишь?
– недовольно спросил Стороженко, глядя в свои бумаги. Он знал в этом городе каждого и мог все, а Акимов знал здесь лишь то, что в Москву ходит самолет ИЛ-18.

– Давай его в какой-нибудь отряд воткнем, - сказал Стороженко.
– Не трудно, как думаешь?

И тут он понравился Акимову.

– М-меня в прошлом году называли заместителем по диким отрядам. Вот где бичи! Д-да нет, это не шабашники. Это студенты. Набегался я за ними как собака! Они вправду дичают, вкалывают на пупок, "сухого" закона нет, дисциплины никакой, - абы денег побольше урвать. М-мало, что объекты у нас перехватывают, - человеческие жертвы у них, А относят на наш счет. Нам из центрального штаба втыки давали, боже ты мой!

Акимов улыбался.

– Т-ты чего?
– не понял Стороженко.

– Парнишку все-таки устроим. И в такой отряд, чтобы понял, зачем едут студенты. Сделаешь?

– А он придет?

– Придет.

Послышался шлепок ладони в дверь, потом - голос Васильева:

– Бутылка - и готово!

– А л-лозунги?

Смахнув с пиджака дождевые капли, Васильев полез в карман.

– Завтра, Евгений, будут твои лозунги, - сказал он.
– В двенадцать утра. Я с художником Бабкиным трудовое соглашение заключил, все продумал. То, что надо рабочему классу!

Васильев вытащил большой черно-красный платок и вытер лицо.

– Какие лозунги?
– сухо спросил Акимов.

– "Мы с собой привезли на сибирскую землю десять тысяч горячих сердец!" - продекламировал Васильев.
– "Пусть третий трудовой семестр станет нашим гражданским зачетом!" Неплохо, старик?

– Неплохо, - облегченно вздохнул Стороженко.
– Мы же ему текст забыли дать.

– То-то и оно, - согласился Акимов.

Хотя ему не нравился вялый несобранный Васильев и фамильярное обращение "старик", он по-товарищески попросил его:

– Извини, но придется изменить. Лучше быть точными и деловитыми. А это вся эмоциональность, она может создать впечатление, что отряды и выезд на картошку одно и то же. Перемени текст. Первое, "Даешь Сибирь!" А второй "Н-ский студенческий строительный отряд - 10 тысяч бойцов".

– Но я здесь второе лето, - возразил Васильев.

– Действуй, Гена, - сказал Акимов.

Вечером в гостинице дежурная по этажу, вяжущая на спицах что-то голубое, протянула ключ Акимову и сказала:

– Вас ждут.

Она взглянула поверх очков в сторону холла, поджав бесцветные губы.

В кресле дремал паренек. Его бороденка под ярким светом была почти незаметна. Акимов тронул его за плечо. Тот открыл глаза и быстро вскочил.

– Обедал?
– спросил Акимов.

– Ага, обедал. Дождь прошел?

– Ну идем.

Его звали Гриша Бегишев. С мокрой после мытья в душе головой, в акимовской зеленой куртке, он сидел на диване и тянул из стакана горячий чай.

– Отец мой - фотограф, а мать на телефонной станции работает. Они меня не любят. И бабка не любит. Она в Жданове, на Азовском море. Жадная старуха. Отец на фотографа меня учил. В села ездит, щелкнет семейный портрет червонец. И пьет. Я с ним не захотел. Он холодильник на замок запрет, чтоб я его харчи не ел, раз не хочу зарабатывать. Настоящий замок повесил. Тогда я к бабке поехал, а он ей телеграмму дал, чтоб меня с милицией вернули. Зачем я ему? Говорю бабке: без милиции поеду, дай на дорогу сколько не жалко. И в Сибирь. Здесь люди добрые. Там люди тоже ничего, но для своей пользы, а тут - от чистого сердца.

– Кто тебе такое сказал?
– засмеялся Акимов.
– Вот философ!

– Я не философ, - ответил Гриша.
– Сосед сказал. Он сам видел.

– А зачем студенты ездят? Знаешь?

– Мне не деньги нужны. Верите? Мне - чтоб уважали меня! А сосед нормальный парень, только немного хулиган и дерется. Но студенты с ним как с человеком...

– В пятьдесят девятом году, - вспомнил Акимов, - триста тридцать девять студентов из Московского университета поехали на каникулы в Казахстан. Строили дома и кошары...

– Я ничего не умею, - сознался Гриша.

– Научишься, - Акимов удивленно взглянул на него и понял, что пареньку хочется спать, а не слушать историю студенческих отрядов.

Он отвел Гришу в свободный, забронированный штабом номер и вернулся к себе.

Акимов был уже вполне сформировавшийся двадцатичетырехлетний мужчина. О себе он знал, что может быть и самоотверженным, и добрым, но иногда делается жестким, упрямым, непримиримым. В прошлое лето он работал командиром большого зонального отряда, был награжден медалью, а нынче назначен в областной отряд, назначен, как ему намекнули, в противовес опытному и своевольному Краснову.

Акимов учился в Москве, жил в общежитии, жил бедновато. Родители уже не могли его поддерживать, потому что они умерли. Раз в месяц приходила посылка от бабушки сало, яйца, варенье. Он получал стипендию и подрабатывал на стройке. Словом, можно было жить. Правда, расчетливо и умеренно. Но именно это у него не получалось.

Приютив паренька, Акимов вспомнил свое первое строительное лето, стремление к заработку и одновременно - неловкость от этого стремления.

2

В полдень северо-западный ветер разорвал низкие облака, и над городом засветило солнце. На привокзальной площади стоял грузовик с обтянутыми красной тканью бортами. На фонарных столбах вдоль тротуара были укреплены громкоговорители, нацеленные на площадь. Местные жители оглядывались на красный грузовик, в кузове которого торчал штырь с микрофоном, и в их глазах появлялось любопытство. Тут же стояли кинооператор с телевидения и два репортера из областных газет. У всех троих было усталое выражение лиц. Штабисты сидели поодаль в скверике, утомленные и возбужденные ожиданием. Они то и дело посматривали на круглые часы над вокзальным подъездом.

И вот с перрона повалила толпа. Она двигалась клином сквозь узкую калитку в железном заборе; с каждой минутой на площади становилось все больше людей в студенческой форме. Они строились по шестеро в ряд. Перед строем выдвинулся высокий парень. Над головами поползло передаваемое из рук в руки знамя. Парень развернул и поднял его. Аккордеон заиграл старинный военный марш "Прощание славянки", и строй, качнувшись, двинулся вперед.

Акимов почему-то заволновался. Он глядел с грузовика, как беловолосый командир прибывшего отряда Ширяев командует "Смирно!", как отряд выравнивается и замирает, и ощутил себя первокурсником. Он сказал громким, огрубленным динамиком голосом, что это необыкновенное лето началось...

За его спиной Стороженко вдруг отстранился, кого-то отодвинул, и рядом с микрофоном встал Краснов. Он был в форменной куртке с засученными рукавами.

– Роберт!
– закричал кто-то снизу.
– Давай, Роберт!

Краснов легко отталкивал плечом Акимова.

– Д-давай, Роберт, - вымолвил Стороженко.

Краснов посмотрел на отряд, нахмурив широкие брови, потом коротко повел рукой, негромко сказав:

– Вы меня знаете. Я ехал с вами. Не стану расписывать, какие вы хорошие да способные. Вы и не хорошие, и не такие уж примерные. Вы трудяги, и закончим на этом... Акимов сообщил, что лето нынче трудное? А когда оно было легкое?