Чтение онлайн

Мария?!

У ног партизана расположилась с кавалерийским карабином Мария, переодетая в мужское платье.

В нижнем углу фотографии разбираю полустертую надпись: "Свобода, Равенство, Братство, 1921 год"...

Но ведь в гражданскую войну Марии еще не было на свете...

– Мария, кто это?

– Михась Контемирский - мой отец, он погиб в двадцать втором году...

– Где?
– невольно срывается у меня.

– Двадцатого марта, под Якутском.

– А это... ваш дедушка?

– Нет, - печально улыбается Мария.
– Друг дедушки, командир партизанской бригады Каландаршвили. Отец был его ординарцем.

– Каландаршвили? Ну конечно, Каландаршвили! Можно ли забыть лицо этого удивительного человека...

Год назад по дороге на Север в историко-революционном отделе Иркутского музея я долго рассматривал необычные фотографии легендарного партизанского комбрига.

– Мария, как подружился дедушка с Каландаршвили?

– Дедушку сослали в Сибирь из Одессы, а Каландаршвили - из Тифлиса. Они подружились в Иркутске, в 1907 году.

– Дедушка сражался на баррикадах?
– тихо спрашиваю я.

– Да... почти. Он помогал восставшему "Потемкину".

Походная жизнь полна неожиданностей: в сердце Омоленской тайги я встретил дочь польского партизана, внучку ветерана революции.

Как сложно переплелись затем наши судьбы!

– А орден, орден Боевого Красного Знамени?

– Орден Каландаршвили получил в сражении под Читой. Там в двадцать первом году он разгромил японских самураев. В этом бою ранили отца.

Мария хмурится, она опускает голову и о чем-то задумывается. Так хочется успокоить ее, прогнать грустные воспоминания. Я осторожно беру маленькую холодную ручку, и она тонет в моих ладонях.

– Так нельзя...
– улыбается девушка, осторожно высвобождая руку.

– Покажите свои камни.

– Камни?

Она живо опускается на колени, вытаскивает из ящика тяжелый полотняный мешочек и высыпает на стол груду гладких разноцветных камней. Обточенные водой, они играют всеми оттенками голубых и зеленых красок.

Что это: малахит или яшма? Иногда белые жилки кварца разбегаются по камню.

– Это галька. В лагунах Омолона вода у нас чистая, как слеза, а голубые камни на дне красят воду в изумрудный цвет.

Вдруг среди малахитовой гальки тускло блеснул самородок причудливой формы. Вытянутый изогнутым хоботком, он похож на мертвую золотую улитку без раковины.

– Самородное золото? Где вы его нашли, Мария?

– Дедушка говорит, что это слиток сплавленных самородков.

– Слиток? Золото плавится при очень высокой температуре - в тайге его не сплавить.

– Самородок мне подарил Чандара, когда впервые явился на факторию. Дедушке он подарил шкуру черного медведя...

– Опять Синий хребет!

Долго рассматриваем с Марией золотую улитку. Неужели в Синем хребте скрываются никому не известные россыпи золота?

Глава 5. СТОЛКНОВЕНИЕ

Дружба с Марией явилась сама собой. Незримыми узами соединила нас глубокая близость мыслей и устремлений. Еще недавно совсем чужие, мы стали близкими, как два друга, испытанные в одной беде.

Может быть, нашей быстрой дружбе помогло и одиночество. Ведь у девушки на далекой таежной фактории не было ни подруг, ни товарищей, и она жила одна.

Прощаясь, Мария в последнюю минуту сказала, что больше всего на свете нужно ценить дружбу, уметь делить и горе и радость, быть как одна душа. Я долго держал теплую руку в ладонях, и она не отнимала ее.

А теперь грустно и пусто вокруг. В лунном тумане стынет белая равнина Западной тундры. Холодно мерцают звезды во мраке полярной ночи, и полнеба охватывает светящееся туманное кольцо. Луна в центре огромного небесного венца, и кажется, что смотришь в жерло космической пушки, направленной на близкую планету.

Люди у бивуачного костра затерялись пылинками на дне сияющего стального колодца. Михаил указывает трубкой на венец в небе.

– Большая пурга будет.
– В морозном воздухе голос каюра звучит странно и глухо.

В дальнем пути с Омолога нам везло - погода стояла ясная, морозная, в мягких снегах тайги собаки легко тянули тяжелую нарту по старому следу Михаила. Сегодня, в серые сумерки короткого полярного дня, мы оставили позади границу леса и теперь устроили последний привал на снежном панцире Западной тундры, у заструга, обточенного ветрами.

Вязанку дров Михаил прихватил у границы леса. Костер в зимней тундре не греет, спина под меховой кухлянкой мерзнет, коченеют ноги в двойных торбасах, и дрожь пробирает все тело. Отогреваю у огня пальцы и снова пишу дневник.

"...Булат по тебе скучает. Я часто говорю с ним, имя твое услышит и тихо-тихо скулит. Михаил у костра курит, чай в котелке бурлит, а вокруг равнина в лунном тумане спит".

Не замечая, пишу в рифму.

– Чего пишешь и пишешь?
– спрашивает каюр, неторопливо выбивая трубочку, точенную из кости.

– Так себе, нечего делать.

– Чай пить надо. Ветер, однако, грянет.

Прячу дневник. Михаил снимает с огня чумазый котелок, разливает в походные кружки дымящийся на морозе чай. Глотаем обжигающий напиток, и тепло разливается по жилам. Хлеб в рюкзаке замерз, хоть руби топором, и мы с волчьим аппетитом уписываем с чаем вареную оленину. Сочная оленина быстро возвращает потерянные силы.

Свертываем лагерь и снова пускаемся в путь. В зимней тундре нам повсюду дорога. Свирепые северные ветры утрамбовывают снег в гладкий панцирь, сдувают сугробы, оставляя лишь голые лезвия застругов.

В Западной тундре заструги вытянуты с юга на север, вдоль потока господствующих ветров. Наши полозья пересекают снежные гребни под углом около 30° (таково направление на близкую усадьбу оленеводческого совхоза). Теперь и в пургу каюр не собьется с пути, пересекая под избранным углом эти ветровые стрелы.

Собаки, повизгивая, мчатся галопом. Булат скачет, прижав уши, вытянув волчий хвост, натягивая потяг в струну. Сейчас, в призрачном свете луны, упряжка колымских псов смахивает на волчью стаю, тропящую след добычи.