Чтение онлайн

– Это вполне легальная помощь, он ведет политические процессы, вам это известно лучше, чем мне.

– Он вам доводится свояком?

– Десятая вода на киселе, Николай Яковлевич.

Щеколдин отметил и эту ложь Богрова: ему было прекрасно известно от Кулябко, что Кальманович не только вел политические процессы, не только помогал партии финансово, но и давал в своем доме убежище социалистам-революционерам.

– А разве Фриду Розенталь он у себя не прятал? – ударил Щеколдин. – Помните, из летучего боевого отряда?

– Первый раз слышу.

Фриду Розенталь выдал охранке он, Богров; девушка повесилась в Акатуе после того, как была изнасилована тюремщиками и заболела сифилисом.

– Что ж, значит, товарищ Кальманович настоящий конспиратор, – заметил Щеколдин.

– Он не посвящает вас во все свои дела. Отчего? Только ли потому, что свято блюдет партийную дисциплину? Или у него есть основание не до конца доверять вам?

Богров ответил не сразу – он просчитывал, как лучше оступить: обидеться, сыграть недоумение или пустить в ход свое обаяние и юмор. Стремительная логика провокатора подсказала ему, что обижаться сейчас нельзя: вдруг Николай Яковлевич поднимется и уйдет? Тогда комбинация, коронная его комбинация с вхождением в боевую группу террора, провалится. Недоумение не п р о з в у ч и т, боевики – люди однозначные, они штучек не принимают, это с Кулябко можно играть, охранка – сентиментальна, агента бережет, где их сейчас найдешь, особенно из мира интеллигенции?!

– Куда уж доверять мне, – усмехнулся Богров, остановившись на «версии юмора». – Барич, жид крещеный – что конь леченый, горя не хлебал, побегов с каторги не имеет…

– Вы плохо ответили мне, – сказал Щеколдин. – Не рекомендуй вас достойные товарищи, я бы мог заподозрить в вас двойное дно.

Богров дрогнул, не сдержался:

– Что вы подразумеваете под «двойным дном»?

– То самое, – еще круче нажал Щеколдин.

– Вы не имеете права оскорблять меня такого рода подозрением.

– Ответьте мне, – словно бы пропустив слова Богрова, гнул свое Щеколдин, – при каких обстоятельствах была арестована киевская группа анархистов-интернационалистов-коммунистов во главе с товарищами Рощиным и Нечитайло?

– Я думаю, их выдал провокатор.

Выдал их он, Богров. Именно поэтому вариант ответа был у него готов, выверен интонационно, мотивирован.

– Вы были членом этой группы?

– Да.

– Значит, вы знаете всех, кто входил в организацию?

– Почти. За полгода перед провалом мы разбились на пятерки.

– У вас есть подозрения на кого-либо?

– Нет.

– Кто избежал ареста?

– Я, в частности.

– Чем вы это объясните?

– Благородством моих товарищей по борьбе с самодержавием. Никто из них не назвал меня.

– Кого еще не взяли?

– Не знаю… Точно – во всяком случае – не знаю… Кажется два человека из пятерки Нечитайло ушли благополучно за границу…

– Их имена вам известны?

– Нет.

– У вас в организации было обговорено заранее, чем карается предательство?

– Нет… Это, по-моему, само собою разумеется.

Щеколдин покачал головой:

– Отнюдь. Товарищи социал-демократы ограничиваются тем, что оповещают в своей прессе о провокаторстве открытого ими агента охранки и предупреждают остальных от общения с выродком… Мы же, как вам, должно быть, известно, караем измену смертью… Вы знаете об этом?

– Я слыхал… Но кое-кто ушел от возмездия, Николай Яковлевич.

– Татаров не ушел. Лысков не ушел. Потапчук не ушел. Гринберг не ушел… Никто никуда не денется, вопрос времени… Вы, кстати, готовы к тому, чтобы – в случае, если мы примем ваше предложение о терроре, – подписать добровольное обязательство казнить провокатора, коли в этом возникнет нужда?

– Конечно.

– Как, по-вашему, товарищ Богров, кто сейчас в России является самым главным врагом революции?

– Министр юстиции… Щегловитов…

– А отчего не царь? – медленно приблизившись к Богрову, прошептал Щеколдин. – Вы боитесь поднять руку на царя, Дмитрий Григорьевич?

– Я… Я не боюсь поднять на него руку… Но это…

Щеколдин откинулся на спинку стула, усмехнулся:

– Вы готовы на смерть, товарищ Богров? Или думаете, что вам удастся избежать ареста сатрапов после центрального акта?

– Конечно, я мечтал бы избежать ареста, Николай Яковлевич, я не смею лгать…

Но, полагаю, коли чаша смерти уготована мне, я найду в себе силы испить ее достойно.

– Почему вы назвали Щегловитова, а не Столыпина?

– Потому что Столыпин… Его так охраняют после всех покушений… Столыпин есть Столыпин.

– А вы готовы к тому, чтобы убить его?

– Да, если партия социалистов-революционеров, истинно народная партия, возьмет этот акт на себя, научит меня действию, организует слежение за премьером, выделит мне помощников и руководителя, продумает вопрос возможного спасения…

– Партия не приемлет такого положения, при котором ей ставят условия, товарищ Богров: однозначное «да» или «нет», «готов» или «не могу».

– Я ведь сам искал вас, Николай Яковлевич, я сам просил Егора Егоровича устроить мне встречу с вами…

– Молодость, порыв, желание революционного аффекта, всяко бывает… В казино часто играете?

– Ни разу не играл…

– Зря. Сегодня в девять встретимся у входа… Успеете добраться до Монте-Карло?

– Ежели дождь кончится…

– Хорошо… В девять… Меня не ищите, я сам вас найду.

– До встречи, Николай Яковлевич, – ответил Богров.

Он успел приехать к девяти, постоял возле входа, освещенного ярким светом газовых фонарей; Николая Яковлевича не было; по-прежнему моросил дождь, словно бы процеженный сквозь сито; воробьи, однако, гомонили совсем по-летнему, как в мае на Крещатике; пошел через мокрый парк в кафе, заказал перно, выпил, не разбавляя водою, ощутил во рту вкус и запах мятных капель – как только французы хлещут эту гадость с утра и до вечера? «Откуда он узнал про выдачу Рощина? – в который уже раз спрашивал себя Богров, наново анализируя разговор с Николаем Яковлевичем. – Они ничего не могут знать обо мне, ведь я говорил только с Кулябко, рапорта в тот раз не писал, дело было срочное, вечером я рассказал, где будет сходка, а ночью всех взяли. Если бы родилось подозрение, оно бы родилось тогда, три года назад, а я потом встречался с Рощиным, после его побега, он no-прежнему верил мне, нет, нет, у них не может быть подозрений, Кулябко говорил, что если он узнает об опасности, грозящей мне от „товарищей“, то сразу предупредит, чтобы я мог скрыться… Если я доведу операцию с проникновением в террор до конца, тогда я стану первым… Кулябко прав. Хотя нет, это будет мое дело вместе с фон Коттеном, а не с Кулябко. Жаль, Кулябко более искренний человек, в нем нет барства, а Коттен все-таки сноб, хозяин…»

Богров вздрогнул, даже голову втянул от ужаса, когда ощутил у себя на плече тяжелую руку; стремительно обернулся: над ним стоял Щеколдин в мокром реглане; лицо доброе, глаза светятся улыбкой:

– Пошли, Дмитрий Григорьевич, простите, что припозднился, глядел, не топают ли за вами, тут ведь охранка тоже довольно игриво работает… Вы, к счастью, чистый, а для нашего дела, особенно будущего, какое вы предлагаете, сие – самое главное.

До казино добрались быстро; Щеколдин не произнес ни слова (ротмистр Асланов особенно отмечал в своем агенте прекрасную особенность: давить жертву не столько словом, сколько молчанием, средоточием, паузой).