Чтение онлайн

Провал вылазки Джакомо Кока и последующая казнь ее участников до предела обострили и без того неприязненные отношения между генуэзцами и венецианцами. Давно назревавший конфликт, подстёгнутый бесчисленными взаимными попрёками, разразился внезапно лишь для непосвященных; перерос в побоище из заурядной пьяной драки подвыпивших матросов.

Пока в помещении таверны, где воздух был густо пропитан запахами жареной рыбы и вина, крушились столы и оконные рамы, летели в головы пивные кружки, кувшины и табуреты, а сами забияки, сцепившись, клубками катались по грязному полу, добровольные глашатаи мчались вдоль улиц, скликая подмогу. И она не замедлила явиться: к месту драки быстро подтягивались моряки и солдаты из соперничающих лагерей.

Побоище выхлестнулось на улицу, для новых участников места в таверне оказалось мало. Городская стража не спешила вмешиваться: число сражающихся уже перевалило за две сотни и с каждой минутой продолжало увеличиваться.

Кантакузин и Джустиниани, которых известие застало на крепостном валу, немедленно бросились по коням. Лонг поспешил к казармам, откуда его ландскнехты в полном боевом вооружении уже готовились выступить на помощь своим соотечественникам. Криком и угрозами он принудил солдат вернуться на места, а сам, в окружении конников, помчался к пристани. За это время Димитрий уже успел оцепить заставами место схватки и теперь, с помощью немногих латников пытался разнять перессорившихся итальянцев. Это оказалось непростой задачей — побоище по своему размаху зашло далеко.

В лужах крови лежали мертвые и умирающие; некоторые из них, странно сплющенные, были втоптаны в грязь и валялись там, подобно кучам неопрятного тряпья. Длинные кровавые полосы и пятна, как влажный след улитки на камне, обозначали собой путь раненых, пытавшихся отползти подальше от места схватки. Замкнутое с четырех сторон пространство площади полнилось звоном оружия, слышались крики, брань, призывы к мести. Сражающиеся разделились по парам или по группам, по пять-шесть человек в каждой; со стороны могло показаться, что враг уже прорвался в город и настало время уличных боёв.

Окрестные жители выглядывали в окна, теснились у стен домов, но вмешиваться отнюдь не торопились. Некоторые даже откровенно злорадствовали: наглость и бесцеремонность наемников уже давно вызывали недовольство. Воины Кантакузина все туже сжимали кольцо. Выставив вперед копья и алебарды, они разводили по сторонам противников, выжимали, выдавливали щитами за оцепление тех, кто вновь норовил наброситься на неприятеля.

Сквозь цепь византийцев прорвался Джустиниани с десятком своих командиров. Выражение его бледного от бешенства лица заставило бы дрогнуть и мраморную статую.

— Прекратить! — взревел он так, что его собственный конь в испуге присел на задние ноги.

— Прекратить, вы, грязные ублюдки!

Сражение и в самом деле начало затихать.

— Слушайте все! Оружие — за пояса! Первому, кто поднимет руку, я самолично отрублю ее.

Он пришпорил коня, подлетел к генуэзкому моряку, азартно наседающему на своего противника и с размаху опустил ему палицу на голову. Наемник свалился замертво; смятый подобно куску бумаги шлем, звеня, покатился по камням.

— Последний раз повторяю, остановитесь! Следующему — место в петле. Это говорю вам я, Джустиниани Лонг!

Тяжело дыша, покачиваясь на нетвердых ногах итальянцы опускали оружие. Многие без сил оседали на землю, утирая с лиц пот и кровь.

— Добрые же у нас солдаты! — продолжал греметь Лонг. — Вы, недостойные даже лизать под хвостами турецких кобылиц, учиняете побоище в городе, вверенном вашей защите?

Он перевел дух и вновь во весь голос взревел:

— Слушайте и запоминайте мои слова! Властью, данной мне правителем Византии, я обещаю: первый же из зачинщиков повернувший оружие против своего единоверца, будет объявлен преступником и подлежит немедленному заточению в каменный мешок!

Кантакузин подъехал вплотную к кондотьеру.

— Мне кажется, мастер, ты превышаешь свою власть. У подданных Империи есть свой суд и государь и только им дано право определять меру вины и наказание за него.

— Ты прав, мастер, — огрызнулся Джустиниани. — Безусловно, это так. Но вверенном мне корпусе наемных солдат суд вершит командир, то есть я!

Оцепление гвардейцев у края площади раздалось в стороны. Вслед за ними расступились и другие. Император в сопровождении Луки Нотара и Феофила Палеолога медленно въехал с середину людского кольца.

Некоторое время от молча обводил взглядом толпу. Над площадью зависла тишина, лишь слышались хрипы и стон покалеченных в схватке.

— Позаботьтесь о раненых, — первое, что произнёс он.

Только после этих слов многие как бы очнулись. Часть наемников бросилась поднимать своих истекающих кровью товарищей, другие неловко прятали оружие в ножны или за спину или за спину.

Выждав некоторое время, Константин заговорил вновь:

— Пусть виновники происшедшего, под которыми я подразумеваю вожаков обоих сторон, приблизятся ко мне!

Разделенные цепью гвардейцев, венецианцы и генуэзцы порознь приблизились к василевсу. Лонг приметил в числе прочих своего адъютанта, Доменика, который несмотря на довольно потрепанный вид и в кровь разодранную щеку держался с вызовом и нагло, как бы стараясь всем своим видом показать, что он в этой истории — лицо не последнее. Кондотьер недобро сощурил глаза.

— Я спешил сюда, чтобы примирить вас, — произнес император. — Напомнить, что каждый день войны уносит из наших рядов десятки, а то и сотни сограждан и единоверцев. Людей, достойных гораздо более лучшей доли, чем смерть в расцвете сил и лет. И хотя бы в память о погибших призвать вас не затевать распрей между собой. Но то, что я увидел, превзошло мои самые худшие предположения.

Он приподнялся на стременах и голос его налился гневной силой.

— Неужели вы забыли, как еще вчера сражались бок о бок и плечом к плечу? Как каждый день шли в бой за Веру и за Славу? Как без страха в сердцах повергали врага, метали свинец и огонь навстречу исчадиям ада? Всё забылось в мгновение ока! Для этого достаточным оказалось лишь несколько брошенных сгоряча обидных слов.

Горечь и упрёк звучали в голосе императора.

— Мне стыдно за вас, христиане! Стыдно и больно. Я, государь, скорблю о содеянном вами!

Он поворотил коня и медленно удалился с площади. Вслед за ним потянулись димархи и свита. Стараясь не поднимать друг на друга глаз, неся на себе убитых и раненых, стали расходится и участники ссоры.

Нотар приблизился к протостратору и громко, так, чтобы было слышно и Лонгу, спросил:

— Не приходит ли на память мастеру Феофилу басня о человеке, пригревшем у себя на груди змею?

Палеолог не ответил. Мегадука продолжал, уже не в силах сдержать яда в голосе:

— К чему нам латиняне, пусть даже преисполненные храбростью и воинским умением, коль скоро эти качества оборачиваются против нас?