Чтение онлайн

Мы отскочили друг от друга и быстро поворачивали коней, готовясь к новой атаке. Только тут я узнал в противнике своего старого знакомца, ногайца с редкой бородой и равнодушными глазами, с которым мы бились ночью во время атаки степняков на освобожденных пленных.

Похоже было на то, что и он вспомнил меня. В его глазах даже появился интерес.

– Это ты, попа? – спросил он по-русски, играя в воздухе саблей.

– Я, кинязь, – ответил я ему в тон.

Чем занимается Минин со славянином, я не смотрел, слишком хорошим бойцом был ногаец, чтобы можно было ослабить внимание.

– Хорош сабль! – похвалил он мое оружие. – Хорош батыр! Твой кровь за мной.

– За тобой... – машинально согласился я, делая выпад. Однако ногаец увернулся и, неожиданно бросив коня в сторону, ускакал.

– Куда?! – только и успел крикнуть я.

– Твой кровь за мной! – крикнул он уже издалека и, не оглядываясь, отсалютовал мне саблей.

Гнаться я за ним не стал и поспешил на выручку к Минину, которому проходилось туго. У Кузьмы еще не совсем зажила рана, и долгая работа тяжелой саблей, судя по выражению лица, причиняла сильную боль.

– Оставь его мне! – крикнул я, ввязываясь в драку. – У меня к нему счет!

Славянин, тот самый толмач, который участвовал в моем пленении ногайцами, затравлено глянул на меня и невольно подставился под удар Минина. Однако Кузьма не смог дотянуться до его плеча или головы и попал по правой руке. Сабля врезалась в рукав кольчуги, прорезала ее, и из раны хлынула кровь.

Толмач вскрикнул и выронил саблю. Я, не давая ему ускакать, наехал лошадью и ударом гарды в лицо свалил на землю.

К нам в помощь скакала сельская кавалерия, а мы с Мининым растеряно смотрели на груду тел, заваливших дорогу.

Раненый толмач, между тем, встал на ноги и медленно шел к нам с кинжалом в здоровой руке. Разрубленная рука его весела плетью, а на лице застыла гримаса ненависти.

Я не стал его добивать, а просто ударил саблей плашмя по голове.

Наш вечерний переход сорвался. Убитого мальчика мы отправили на крестьянской телеге домой с двумя сопровождающими; ногайцев похоронили на опушке леса. Что делать с ренегатом-толмачом, я не знал. Заниматься его лечением у меня не было никакого желания. Кровь из разрубленной руки ему наши мужики остановили жгутом, и он теперь лежал вблизи костра на голой земле.

Кузьма Минин, впервые участвовавший в сече, пребывал в шоковом состоянии. Он никак не мог отключиться от недавних переживаний и нервно ходил по биваку.

Я уже притерпелся к необходимости защищая собственную жизнь, проливать чужую кровь, потому больше интересовался своим здоровьем. У меня сильно болели ребра, на которые пришелся удар саблей, и от того трудно было дышать.

Зато наше воинство пребывало в эйфории от одержанной победы. Татары так запугали своими набегами селян, что казались им непобедимыми. Парнишка-дозорный, чудом избежавший гибели, чувствовал себя героем и без устали живописал товарищам свои подвиги.

– Может быть, поможешь раненому? – спросил меня Минин, когда ему надоело метаться по поляне.

– Он помогал ногайцам угонять людей в рабство. Да и что с ним потом делать, вылечить и отпустить?

– Давай поговорим с ним, все-таки русский человек.

Такого гуманизма от Кузьмы я не ожидал – эпоха, в которую он жил, была сурова и скора на жестокую расправу.

– Ладно, давай поговорим, – согласился я.

Мы подошли к раненому. От большой потери крови он совсем ослабел, не ждал для себя ничего хорошего и в полной прострации лежал на земле.

– Ты кто таков будешь, добрый человек? – спросил его Минин, опускаясь перед ним на корточки.

Толмач повел глазами и прошептал:

– Помирать буду, мне бы священника, грехи отпустить.

– Погоди умирать, это всегда ты успеешь. Ты как попал к ногаям?

– Батюшка мальцом в рабы продал, – ответил раненый, облизывая запекшиеся губы. – Мне бы водицы.

Кузьма кивнул и принес воду в берестяной кружке. Толмач жадно, захлебываясь, выпил.

– И долго ты в рабстве был?

– Шестнадцать годов.

– А помогал им зачем?

– Буджак-хан стал мне вместо отца.

– Этот тот, который ускакал? – вмешался я.

– Да. Мне бы попа, не хочу умирать без покаяния.

– Зачем тебе поп, тебя же, поди, уже обасурманили, – спросил Минин.

– Буджак-хан большой батыр, по-нашему витязь, он с детьми и богами не воюет.

– А я слышал, что твоего батыра наняли убить русскую женщину и ее детей, – сказал я.

Толмач посмотрел на меня с легким презрением:

– Буджак-хан детей не убивает, а вот тебя непременно убьет. Ты не о нем, а о другом ногайском князе говоришь.

– Их что, здесь много?

– Есть еще один из ногайцев, ханов племянник, он шайтан. Это, видно, его наняли. Буджак-хан, когда его поймает, как барана зарежет.

Я, честно говоря, не очень верил в высокое понятие чести у кочевников, занимающихся работорговлей, но то, что толмач вел себя мужественно, вызывало уважение. Лечить я его по-прежнему не хотел, однако необходимое, чтобы он не погиб, выполнил: снял с руки жгут, продезинфицировал рану водкой и наложил на нее тугую повязку.

– Ладно, – решился я на половинчатую меру, – живи, мы отвезем тебя в ближайшую деревню, а там как Бог даст.

Мне показалось, что Минин был недоволен моим решением. Думаю, что у него появилось чувство вины перед человеком, которого он ранил. Он просительно на меня посмотрел и спросил:

– Может быть, сейчас отвезем, чего ему, бедолаге, на земле валяться?

Я неопределенно пожал плечами, оставляя решение за ним, и отправился спать. Проблемы абстрактного гуманизма меня последнее время почему-то никак не волновали.

Ночь выдалась теплая, без дождей, и я отлично выспался. Напуганные вечерними событиями караульные без пинков и проверок бдительно несли службу. Утром оказалось, что раненый толмач исчез, а Минин успокоился. Я ничего у него не спросил, он тоже «ичего по этому поводу говорить не стал.

Выступили мы рано и по холодку прошли большую часть оставшегося пути. О том, куда мы конкретно направляемся, отряд узнал только тогда, когда мы оказались на развилке дорог Городища и Коровина. Впрочем, вопросов ни у кого не возникло, повернули туда, куда надо.