Чтение онлайн

– Делите между собой, – легкомысленно ответил я, – мне деньги не нужны.

Мой скудеющий мешок с ефимками и так доставлял слишком много проблем. Приходилось везде носить с собой свою тяжелую мошну, и лишний груз богатства мне совсем не улыбался.

– А Кузьма Минич, – спросил Ефим, – тоже не в доле?

– Не знаю, у него спросите.

– Какая дядьке Кузьме доля! – вдруг возмущенно закричал Крот. – Нет ему доли, коли не было его с нами, когда клад нашли!

Мысль была интересная и тут же нашла сторонников.

– Это по справедливости, – согласился с Кротом Ефим. – Ничего не поделаешь, коли не было его здесь, знать, проспал.

– Он полбу варит, – напомнил я.

Волонтеры задумались, но хитроумный Крайний нашел выход:

– Может и тем, которые раненые были, долю дать? Они тоже с нами раньше были! И вообще, всей деревне? Это, боярин, будет не по чести. Вот тебе бы мы долю давали, ты здесь был, но ты сам отказался – твоя воля. Слово нэ воробей, вылетит, не поймаешь.

Хочешь, бери себе остаток клада, мы не возбраняем, а деньги наши, по святой чести и справедливости.

Мне такой жлобский подход к «справедливости» не понравился, но спорить не хотелось, и я совершил очередную ошибку, оставил крестьян самих делить серебро.

– Что нашли? – спросил Минин, действительно занятый варкой полбенной каши.

– Горшок с серебром и иконы, – ответил я, показывая перепачканный в глине сверток. – Тебе решили долю ефимок не давать.

– А тебе?

– Я отказался, мне деньги пока без надобности.

– Ты что, оставил мужиков самих деньги делить? – встревожился Кузьма. – Он же передерутся!

– Я как-то не подумал. Да там и делить-то особенно нечего.

Минин считал по-другому и торопливо, сняв с огня котел с варевом, пошел наводить порядок. Я оставил свой сверток и поспешил за ним. Однако мы опоздали. Драка уже началась.

– Прекратить! – закричал Кузьма, но на него никто не обратил внимания.

Драка была общая. Хорошо, что пока в ход не пошло оружие. Парни исступленно, молчком лупцевали друг друга. Я попытался разнять тех, кто попался под руку, но сзади меня самого ударили, и пришлось отступить.

Минин, не говоря ни слова, побежал в избу, вернулся с пищалью, пристроил ее на плетень и выпалил над головами. Ахнуло, как из пушки. Над нами с воем пролетела моя самодельная картечь. Волонтеры испугались и остановились, где кто стоял. Кузьма прислонил самопал к стволу дерева и, не торопясь, приблизился к застывшей группе.

– Деньги не поделили? – спросил он шершавым голосом. – Кто первый начал?

Вперед выступил Молчун:

– Мне чужого не нужно, но обрезанную ефимку не возьму, – сказал он и протянул на ладони отрезанную по краям монету.

– А мне самые затертые дали, – пожаловался Кнут.

– Соберите все деньги, я сам разделю, – тоном, не терпящим возражений, сказал Минин. – Кто не все вернет, и долю не получит, и я с него своими руками шкуру спущу.

Таким решительным народного героя мне еще видеть не доводилось. Взгляд его был жесток и непреклонен. Волонтеры, пряча глаза, начали ссыпать монеты на запачканную тряпицу. Кузьма подобрал с земли яблоко раздора и, не оглядываясь, пошел к избе.

Виноватые ратники гуськом двинулись следом.

– Я хотел по справедливости, – ища у меня сочувствия, сказал Крайний, – а он чего-то, того...

Кашу ели молча. Никаких вопросов о дележе Минину не задавали. Бойцы выплеснули эмоции и теперь готовы были подчиниться любому решению арбитра. После обеда Кузьма разложил деньги по равным кучкам и Кнут, стоя спиной к столу, называл, кому какая из них достанется. Против Божьего промысла никто не возражал.

Вскоре дождь, наконец, кончился, и в прогалины начало проглядывать солнце.

– Седлать! – приказал Минин, беря командование в свои руки.

Волонтеры без промедления бросились седлать лошадей. Никто ни с кем не разговаривал. Златой, вернее, будет сказать, серебряный телец расколол наше единство. Парни обменивались такими злыми взглядами, что было ясно – инцидент еще далеко не исчерпан.

– Я назад в Семеновское не согласный, – неожиданно заявил Ефим, когда настало время выезжать, – не пойду больше в крепость. Было видно, что решение далось ему с трудом, а драка явилась лишь катализатором. – Пусть кто хочет, тот и бежит до материной юбки.

– И я, и я не согласный, – поддержало его несколько голосов.

Мне, собственно, было все равно, вернутся ли крестьяне в крепостное состояние, или нет. Исключительно из добросовестности предупредил:

– Время нынче смутное, трудно вам будет, в общине легче будет выжить.

– Хоть день, да мой! – упрямо ответил Ефим. – В казаках не хуже, чем в крестьянах.

Как часто бывает, шальная копейка враз переменила психологию и нестойкие жизненные принципы ее обладателя. Небо вдруг показалось в алмазах, жизнь яркой и праздничной.

– Денег вам на всю жизнь не хватит, кончатся, что будете делать? – спросил Минин.

Ефим скептически хмыкнул и будто невзначай покосился на свое «обмундирование» и оружие.

– Кончатся – добудем, – насмешливо произнес он. – Ну, кто со мной?

Четыре человека, не раздумывая, подошли к нему.

– А вы что будете делать? – спросил я Ивана Крайнего и остальных волонтеров.

– Я в Москву подамся, – пряча глаза, ответил Иван, – в стрельцы пойду.

– А мы по домам, – ответил за оставшихся рассудительный Крот, – нам казачить да разбойничать не по-христиански.

Все уже сидели в седлах и осталось только разъехаться. Однако вбитая с младых ногтей привычка подчиняться была столь сильна, что никто без разрешения не осмеливался начать действовать. Я не знал, что лучше для этих парней, вернуться в зависимое, крепостное состояние или проявить инициативу и пуститься в бурное, как говорится, житейское море без руля и без ветрил.

– Ну, что же, у каждого своя судьба. Бог вам в помощь, – только и сказал я.

Распад команды создавал нам с Мининым определенные трудности по части транспортировки казачьего сундука, но теперь, когда мы оставались вдвоем, можно было разобраться с его содержимым и перегрузить ценности, если таковые там окажутся, в более подходящую тару.