Чтение онлайн

В общем ситуация проста. Солдатам поручили строительство казармы. Под конец они должны были залить крышу битумом, чтобы не протекала. Бойцы работают, некий старослужащий получил "блатную работу" - сидит у костерка, на котором греется бочка с битумом, ждет, когда разогреется до жидкого состояния, крышу заливать. И в некий момент ему показалось, что разогрелась смесь достаточно. Взял он веточку, сунул в горлышко, проверить - ветка не достала. Нет бы ему взять ветку подлиннее, решил посмотреть, подсветив себе спичкой. Ну пары и рванули. Крышка аккуратно обернулась вокруг его головы. Так и родителям отправили, правда в закрытом гробу.

Напечатали описание маркировки боеприпасов в разных армиях. Ну это даже скучающему мне не интересно. Довольно примитивное стихотворение невесты солдату, который проходит службу. Типа, защищай и возвращайся скорей. Потом, фельетон и кроссворд.

О зарубежном военном обозрении я уже упомянул. "Известия" тоже строились по уже понятной схеме. Немного заинтересовало описание того, как можно в Республике резко нарастить производство электроэнергии. Несколько десятков плотин, часть из которых там, где людей практически нет. Просто нужно много денег и силовые машины, которые никто не продаст. Забавно. Проблемы добычи коксующегося угля, который готовы покупать, не смотря на отсутствие дипломатических отношений. Зерно, которое тоже покупают, но по цене ниже мировых - нет возможности сами торговать на бирже. Печалька. Но я еду, я справлюсь, надеюсь, с этой бедой. Скучно.

Никто не идет меня убивать. Ночь уже на исходе. Даже странно. По идее они должны вымотать меня до предела и убить в конце. Но они решили, похоже, действовать по-другому. До Орши не было не каких нападений. Полагаю они хотят усыпить мою бдительность. Ну пусть усыпляют. Советские газеты мне слегка надоели, я начал рассматривать иностранные. Как не странно, я неплохо понимал прессу на основных европейских языках. Некоторые проблемы доставила турецкая "Таквим и векаи". Понятно с пятого на десятое. Пытаясь ее читать, чуть не заработал себе головную боль.

Тем временем мы остановились в Орше. Занятый газетами, я чуть не пропустил этот городок. Поезд замедлился, и осторожно пошел по пригородам, где не горели окна - глубокая ночь, но кое-где горели фонари. Увидел машину, которая пробиралась по кривым улочкам - ее выдали фары, конусы света, которые метались по стенам домов и заборам. Здесь появились избы, крытые соломой. Раньше их, вроде, не было. Или я не замечал? Да и не важно. Докатив до вокзала Орши, совсем маленького в сравнении со смоленским, я престал тупо пялиться в окно, стал рассматривать открывающуюся картину слегка отодвинув штору. Одного снайпера, который меня подловил, мне достаточно. Из нашего поезда размять ноги и подышать ночным воздухом никто не высунулся. Все спят. И тут я подумал, а разумно ли это - подъезжает поезд, и в нем одно горящее окно. Это господа, ваша цель, сидит в купе и от скуки газеты читает. Пришлось огонь погасить. Прощайте газеты до утра. Использовать ночное зрения для чтения всякой лабуды - это маразм. Я так до Рима не доеду, с ума сойду.

Ладно, дальше у нас Минск, куда мы прибудем уже в девять утра. Столица советской Беларуси.

Я устроился поудобнее и вошел в состояние полудремы, полуяви. Мне даже, кажется, что-то снилось, но как только я почуял, что одна из меток моей сигнальной сети слетела на крыше вагона, сразу пришел в бодрствующее состояние. Впрочем, метка слетела в середине сети. Явно какая-то случайность. Птица или просто... в общем фигня. Можно не беспокоиться.

Около семи ко мне заглянул Мартин, разбудить и принести утренний кофе с бутербродами. Удивился, что я не ложился, но я отговорился тем, что задремал в кресле, разбирая прессу. Он пообещал еще принести, утренние газеты, которые будут в Минске разносить - я сказал, что в городе выходить не хочу. Хотя стоянка там полчаса, лучше я обойдусь без прогулки - не хочется попасться на прицел снайперу во второй раз. С другой стороны, не будут они на всем протяжении пути снайперов ставить? Может и зря опасаюсь. Но сейчас выходить совсем не хочется, поэтому, прислушаюсь к голосу интуиции.

Отодвинув штору, я сидел у окна, наблюдая как на востоке облака начали наливаться розовым, который с каждой минутой становился все интенсивнее, разливаясь по горизонту. Еще миг, и появился яркий, малиновый край солнца, пока он выглядел как яркий, обжигающий глаза яркий червячок, а не сегментом круга. Облачный слой над головой выглядел сложной структурой - у горизонта небо было чистым, потом шла полоска облаков с разрывами, этакое слоеное тесто, потом снова полоска чистого неба и плотная пелена облаков. Вплоть до края окна. Что творилось выше я не видел, а выходить в коридор мне не хотелось, было интересно наблюдать за восходом. Поезд заложил плавную дугу, двигаясь по рельсам, огибающим невидимое мне препятствие и посмотреть в сторону головы состава, можно было увидеть плотную струю густого, черно-серого дыма, которая вырывалась из трубы паровоза и размазывалась над вагонами. О кусочек солнца, который выглянул из-за горизонта расцветил пелену облаков над головой лучами, подсветил внутреннюю поверхность их. При чем лучи были почти как на детском рисунки, вырывающиеся из одной точки, расходящимися линиями. Мощь светила, согревающего планету, ощущалась как никогда. Невероятное зрелище! Вскоре червячок превратился в яйцо, сплюснутое снизу, лучи, озаряющие внутреннюю поверхность облаков, исчезли, потом солнце полностью выползло из-за горизонта, большое, ярко-красное, если бы я был обычным человеком, боюсь, сжег бы уже сетчатку глаз, так яростно светила эта звезда, небольшая по меркам вселенной, но собравшая рядом с собой десяток - полтора планет, и одну из них прямо у себя под боком. Потом солнце стало входить в слоеную полоску облаков, снова появились лучи света, гуляющие по пелене туч, с каждой минутой в прослойке облаков то появлялись, то исчезали яркие разрывы, часть из этих облаков окрасилось белым. А потом начались пригороды Минска, и я стал больше наблюдать за жизнью людей, только изредка бросая взгляды на жизнь стихий.

В пригороде было заметно шевеление, где-то разжигают печь, согреть выстудившееся за ночь жилье или начать готовку для большой, крестьянской семьи. Кормят скотину, утренняя дойка уже прошла. Вскоре пошли уже городские строения, двух-трехэтажные дома, бараки - вечная примета индустриализации этой реальности. И естественно, знакомые уже по другим городам здания фабрик и заводов. Краснокирпичные корпуса, длинные, дымящие трубы, вокруг всякие пристройки, вплоть до совсем затрапезных сараев. За фабрично-заводским районом пошли нормальные городские кварталы, блеснули на солнце купола местного храма. Как-то раньше я не замечал их, в городах, что проехал ранее. Или не было там таких строений, или просто не обратил внимания - тогда было пасмурно, а здесь сияло солнце. Пока сияло - потом уйдет за облачную пелену и здравствуй еще один серый день.

Показался вокзал. Восемь утра - самый разгар утра, все кипит, у вокзала перемещаются толпы народа. Только к нашему составу никого не допускают снаружи - вдоль периметра стоят солдаты, на этот раз не в полушубках, а в серых шинелях, с винтовками в положении "у ноги". Видимо, ситуацию со снайпером власти восприняли крайне серьезно. Вроде, можно было бы и прогуляться по перрону, подышать свежим воздухом, но совершенно не хочется. Мало того, я машинально задернул штору - видимо, что-то не ладно там. Опять снайпер или даже пулеметное гнездо. Слишком сильно мне не хочется выходить из поезда. Мало того, даже хочется лечь на пол - вдруг дадут очередь по вагону? Мало вероятно, но прилягу. Не на пол, конечно, а на кровать.

Я взял из стопки с зарубежной прессой верхнюю газету. Оказалась "Ле Фигаро". Первая полоса - сплошные анонсы статей на других полосах, реклама, заметки из национального собрания, где обсуждался налог на табак. Хорошее дело, подумал я. Кроме того там была заметка прямо призывающая жителей Франции приобретать облигации военного займа. Вроде война у них закончилась лет пять назад? Странно.

Внутри было тоже много рекламы. Было описание путешествия по бритским колониям в Африке, где описывалась нечеловеческая эксплуатация туземцев. Конечно, туземцы чуть лучше обезьян, но так даже с животными нельзя так обращаться. Тем более, что некоторые плантаторы используют африканцев как мясной скот, забивая и поедая их. Даже был приведен рецепт из "Новой Каппской газеты" приготовления супа из требухи. Если я правильно понимаю, эти африканцы - один из видов человека. Так что поедание их - чуть не самая великая мерзость, которую можно вообразить. Либо бритты и в самом деле... дикие существа, не смотря на свои технологические успехи, либо газета просто врет, описывая их такими. Но это мне не выяснить, да и не стремлюсь я к этому.

Дальше я газету просматривал по диагонали. Описывать другие статьи не хочу, все они отличались одним - стремились выбить из читателя сильные чувства. Жалость, ненависть, негодование, патриотический подъем. Похоже, местная пресса мне начала приедаться. Нужно искать себе иное развлечение. Не думал я, что столь опасное приключение станет для меня еще и столь скучным.

Собрав газеты в одну кучу, я снова стал рассматривать виды, которые открывались перед окном моего купе. Минск мы давно уже покинули, я рассматривал заснеженные леса, поля, изредка - деревни или полустанки, быстро пробегавшие мимо. Иногда передо мной открывались пространства, покрытые водой, с островками пожухлой травы, которые перемежались заросшими пространствами, где мелькали окна темной воды. Болота. Похоже здесь уже гораздо теплее, чем в Москве. Иначе им бы положено было замерзнуть. Так я провел перед окном весь день. Изредка ко мне стучался Мартин предлагая свою снедь и напитки. При чем пока в его мыслях я не чувствовал ничего подозрительного, поэтому принимал их и употреблял по назначению. Он принес мне свежую прессу, за что я его поблагодарил, но читать ничего не стал - развлекать она меня перестала, а полезного в ней ничего я найти не мог. В итоге весь ворох газет отдал ему, с благодарностями и предложил, больше не снабжать меня этим. Наелся. 

Уже ближе к закату, к исходу первых суток моего путешествия, мы прибыли в Брест. Город небольшой, но с крепостью, возвышающейся над округой, и пограничным постом. Мы подъехали не к вокзалу, а к каким-то производственным помещениям. Первой в мое купе постучалась женщина, которая спросила нет ли у меня с собой несовершеннолетних? Нет, а зачем они мне? Потом вошло трое человек в синих мундирах, которые осмотрели мое купе. Спросили об оружии, на что я им честно ответил - оружия достаточно, если они хотят мне предложить еще, я, пожалуй, откажусь. Те сдержанно хихикнули, после чего поставили в паспорте выездную печать. Поезд, в котором проводили какие-то работы, я слышал звуки снизу, двинулся вперед. И в мое купе вошли люди в другой форме. И заговорили на каком-то языке, который я понимал с большим трудом. Судя по всему, это уже поляки, которые, как я чувствовал, испытывали ко мне далеко не дружеские чувства. Судя по тому, что я вычитал в прессе, вызвано это было тем, что они долго находились в подчиненном положении у России, представителем которой я в данном случае являлся. Так что говорить с ними на русском - дать им повод меня унизить. Ну поговорим с ними на франкском - судя по тому, что я читал их газеты, без затруднений, максимум, чем я удивлю их, это акцентом и анахронизмами. Увы, язык, который я учил в Корпусе не имел множества слов, обозначающих технические новинки. Или удивить их высоким хтоническим наречием? Хотя, судя по моей легенде лучше всего подойдет хохдойч. На нем я и спросил у этих господ, что им нужно, мой паспорт? Нет ответили мне господа, несколько неуверенно, мы осуществляем санитарный контроль, не больны ли вы заразными болезнями? Я вежливо отрицал это. А не везу ли я с собой животных, птиц или насекомых? Я подумал, рассказывать им о том, что на каждом человеке живут десятки насекомых-симбионтов, а то и паразитов, будет неумно, и тоже ответил отрицательно. А нет ли у пана при себе химического или биологического оружия? Нет, ответил я, только огнестрельное. При этом я постарался улыбнуться им максимально кровожадно и слегка даванул аурой ужаса - это даже не ментальная магия, так, простейший фокус. Господа резко засобирались и не прощаясь покинули мое купе.