Чтение онлайн

А также: остроумные диалоги, жалостливый тюремный фольклор, странное соитие зауми и бытовухи. И много, много свободы, о которой не устает кричать со сцены Виктюк. В его личной конституции право говорить о сексе и заниматься сексом гарантировано каждому гражданину. Каждому купившему билет, во всяком случае.

_____

Про «Ромео и Джульетту» в Театре Луны известно прежде всего, что обоих веронских любовников здесь играют юноши. Однако позор тому, кто подумал скверно: в полуторачасовом спектакле удалось сохранить лишь шесть действующих лиц, и все они, включая маму и няню Джульетты, отданы исполнителям мужеского пола. Так сказать, театр, припавший к родовым, в том числе к шекспировским истокам. Правда, выпустила премьеру женщина, молодой болгарский режиссер Лилия Абаджиева.

У театра без дам, безусловно, есть свои преимущества. Зритель не оценивает экстерьер актрисы, ее мордочку, фигурку и номер сексапила; он не отвлекается на частное и может всю дорогу думать о главном. А главное сформулировано уже в программке: «Любовь равна смерти. Любовь и смерть — самые значительные явления человеческой жизни…» Это чистая правда. Любовь и смерть тождественны в своей неумолимости. Ни то, ни другое нельзя предугадать, предотвратить, преодолеть. Любовь не имеет ни тормозов, ни задней передачи. А если имеет, значит, перед вами не любовь.

Шестеро мальчишек (это в шекспировские времена четырнадцатилетние детей рожали, а для современной цивилизации и двадцать пять — почти младенчество) меняют мужские костюмы на очень смешные женские. Из-под цветастого ситца торчат мощные волосатые голени. Юбка, натянутая на хула-хуп и превращенная таким образом в кринолин, колышется над башмаками сорок четвертого размера. Никаких намеков, случайных касаний, масляных взглядов, вообще ничего, что сразу выдает на сцене скрытую и оттого еще более тошнотворную педерастию. Ребята забавляются, балуются. Как забавлялись в свое время Тони Кертис и Джек Леммон («В джазе только девушки»), Дастин Хоффман («Тутси»), Александр Калягин («Здравствуйте, я ваша тетя!»), Олег Табаков («Мэри Поппинс, до свидания!»). Как отрываются в кайф себе и публике Стоянов, Нагиев, Кабанов.

Безобидная, утрированная игра: няня — раздолбайка; мамаша — монстр с чертами декадентского распада, кривляка и б…, каких мало; долговязая, на голову выше жениха Джульетта: сутулые лопатки и плоская грудь, обтянутые розовым платьицем, косая сажень в плечиках, бычья шейка, а надо всем этим — лицо, исполненное невинности и юной боли. «Джульетта, где же ты?» — щебечет нянюшка. «Кто меня зовет?» — отклик из-за кулис густым басом…

Спектакль составлен из хронологически вольной шекспировской нарезки, а также из вариаций на тему, совсем уж далеких от оригинала. Например, как гнусно могла бы завершиться эта повесть, если бы двум веронцам выпала на долю размеренная семейная жизнь. Какой сукой способна обернуться Джульетта, какой козел дремлет в глубинах Ромео. Не обязательно, но возможно. Хотя все-таки есть основания предполагать, что веронскую чету связала настоящая любовь, чьи лодки о быт не разбиваются, она сама стоит как скала, а не тот гормональный взрыв, который толкает людей проштамповать паспорта и жить затем долго и счастливо, с трудом вынося друг друга…

Патетику в этом спектакле пытаются по шекспировскому рецепту мешать с фарсом. Танго «Ромео! Почему же ты — Ромео?..» (напойте сами на мотив «Брызг шампанского», здорово получается) перерастает в склоку: «Ты имя поменял? — Я заходил, но загс был закрыт…». Зал хохочет, приветствуя остроумные репризы, гротескную игру, живость, легкость, стеб, приколы. И какую-то необыкновенную чистоту. Клянусь, я никогда не видела столь целомудренного спектакля.

Последние двадцать минут на сцене идет дождь. Как из ведра. Как из разверзшихся хлябей небесных. Упоительный летний ливень стоит стеной, и под ним барахтаются вымокшие до нитки, совершенно живые Ромео и Джульетта. Ежесекундно грохаясь в лужу, обдавая фонтанчиками первый ряд, они тянут, тянут друг друга из смерти — за волосы, за уши, за подолы… Как будто сбылся мантуанский сон Ромео. Как будто в виде исключения многострадальным героям дарован наконец хеппи-энд. Но, увы, это еще не финал. Финал наступит, когда под дождь выйдут шестеро мальчишек, сурово и яростно оплакивая свою Джульетту…

Черт побери, это такая пьеса, что кто бы, где бы, о чем бы ее ни ставил, зрителю так и лезут в голову мудрые мысли. И еще почему-то всегда хочется плакать. Может, от счастья? Положим, над всякой парой любовников подвешен небесный меч, но Ромео и Джульетта остались коченеть в склепе, а мы твердо верим, что именно у нас все будет очень, очень хорошо. Не существует людей более наивных и более упрямых, чем люди влюбленные.

_____

В Москве появился спектакль о СПИДе. Пионером непопулярной темы выступил Олег Табаков. Именно в его «подвале» на Чаплыгина сыграна премьера известной финской пьесы «А в Конго есть тигры?», причем осуществила постановку тоже финка, давняя знакомая Олега Павловича Райя-Синикка Рантала. В прошлом сезоне она пополнила афишу «Табакерки» своими «Опасными связями» по роману Шодерло де Лакло, и в каком-то смысле нынешний спектакль Ранталы является продолжением ее московского дебюта. Вот вам опасные связи, а вот — результаты, к которым они приводят. Преступление и наказание.

В «Конго…» всего два персонажа, оба мужики, но при этом не голубые, что (с учетом проблематики) поначалу кажется извращением. Несколько стульев, ноутбук, термос, бумажный пакет из «Макдоналдса», сигаретный дым столбом — парочка литераторов в свободные от основной службы часы кропает пьесу. Конкретнее — комедию. Про СПИД. Такой уж получен заказ.

Из общего впечатления от «Конго…» надо выкинуть первые десять минут, полные глубокомысленного морализаторства: тот, что постарше (Андрей Смоляков), пытается убедить того, кто моложе и легкомысленнее (Алексей Гришин), в необходимости более серьезного подхода к теме. Однако младший сам явно не дурак и мог бы обойтись без нравоучений. Более того, как человек с настоящей профессиональной хваткой, он предлагает взять быка за рога не очень приятным, зато действенным методом — спроецировать ситуацию на себя, любимых. «Прошлой зимой ты ездил на симпозиум в Копенгаген, познакомился там со светловолосой Сольвейг, провел с ней ночь, а через полгода тебе пришло письмо: «Считаю своим долгом сообщить, что у меня ВИЧ…» С этого момента будущую пьесу пишет сама жизнь, и оторваться от нее невозможно.

Последствия рокового послания проговариваются до мельчайших нюансов — бытовых и психологических. Будешь ли ты делать тест? Если да — как проживешь несколько дней, отделяющих тебя до приговора? «В пятницу, в три, в пятницу, в три…» — затянувшийся мучительный рефрен.

Как примешь положительный результат? Признаешься ли жене? Что она ответит — словом и взглядом? Представь: она инфицирована, заболевает и умирает от паралича мозга, а ты продолжаешь носить вирус и прекрасно себя чувствуешь…

Теперь представь другое: она здорова. Как вы будете жить дальше? Можно ли полностью полагаться на презервативы? И вообще — захочет ли она заниматься любовью с тобой, заразным, грязным, виноватым…

Решишься ли ты поцеловать еще когда-нибудь свою маленькую дочку — ведь, говорят, ВИЧ передается со слюной. И еще со слезами — а тебе надо резать лук на кухне…

Не забудьте про свою работу, господин школьный учитель, — попробуйте обнародовать ваш диагноз и примите все, что достанется на вашу долю от учеников, их родителей, а также от участливых коллег. Заботливые расспросы окажутся лишь прелюдией к увольнению. Может, вы в этом сомневаетесь?

А если уехать далеко и навсегда? А если свернуть на своей легковушке под колеса дальнобойщику? Нет выхода. Выхода нет. Многотонный груз страха, вины и косых взглядов не удастся разделить ни с кем. Это — навсегда. До самой смерти, которую ты, возможно, еще станешь торопить…

Сила «Конго…» — в полном отсутствии трендежа насчет гуманности в отношении ВИЧ-инфицированных. Герои — нормальные люди, они знают: ужас перед возможностью заражения всегда сильнее гуманизма, такова человеческая природа. (Я лично поймала себя на том, что брезгливо отодвигаюсь от тетки, пару раз чихнувшей по соседству.) Здесь никого не призывают думать о других — только о себе и своих близких, за которых мы в ответе. История «Конго…» возведена на прочном фундаменте разумного эгоизма.