Чтение онлайн

Диалектическую борьбу эмоций и жизненных сил с разумом можно проследить со времен средневековья через эпоху Возрождения до романтического периода. Это имеет прямое отношение к нашему повествованию, ведь эта борьба непосредственно привела к появлению фолькистского движения, фашизма в общем и нацизма в частности. Попытка сделать человечество разумным вызвала реакцию – восстание страстей против разума. Превозносили природу, противопоставляя ее городу, идеализировали крестьянскую жизнь и цеховую систему средневековья, противопоставляя ее индустриализации, а традиционное прошлое – прогрессу и переменам. Народ, воплощение живого духа, противопоставлялся индивиду и индивидуализации. Романтики ценили индивида-гения, но лишь потому, что он был каналом, через который душа Народа могла общаться с Богом, Мировой Душой или вселенским Духом. Величайшим же гением был Вождь Народа, «великий, посланный свыше» для свершения грандиозных деяний. Именно эти темы впоследствии овладеют умами тысяч людей, вовлеченных в фолькистские, националистические и пангерманские организации.

Выдающимся героем романтического периода был Наполеон Бонапарт, горячо любимый и не менее горячо ненавидимый. Во главе своих армий он прошел по всей Европе, насаждая повсюду идеалы Французской революции, то есть идеалы Просвещения. «Наполеон обрушился на Германию, как ураган. Он упразднил Священную Римскую империю, уменьшив число отдельных княжеств с нескольких сот до тридцати восьми. Он привел в ярость духовенство, упразднив клерикальные государства, церковные суды, десятину, монастыри и конфисковав церковную собственность. Он восстановил против себя дворян, упразднив их феодальные государства, а с ними феодальные платежи и налоговые льготы. Он разбил на части большие поместья и урезал власть помещиков над крестьянами. Он провозгласил равенство всех граждан перед законом, в результате чего представители среднего класса получили возможность занимать государственные должности. Он гарантировал неприкосновенность частной собственности и ввел современное экономическое законодательство. Он занимался общественными проектами: строительством дорог, каналов и мостов. Для распространения идеалов революции он создал светские средние школы. Но самое шокирующее – Наполеон не только уничтожил гетто, он дал евреям свободу вероисповедания, право на владение землей и право заниматься любым видом деятельности»32.

Все это происходило в период господства французской культуры и ее носителя – французского языка. Политическое и культурное противостояние «валлийскому» империализму достигло небывалого накала и стало важным шагом в эволюции германского самосознания. «Волна освобождения от французских захватчиков и от диктата Наполеона, прокатившаяся по Германии, раз и навсегда пробудила в немцах национальное самосознание. Национальный энтузиазм достиг такой высоты и силы… что стал неисчерпаемым источником национальных чувств для будущих поколений»33.

Как ни странно, самыми яркими выразителями этого пробудившегося германского самосознания стали философы, развивавшие эту тему со своих влиятельных университетских кафедр. Это была школа «идеалистической философии», которую по высоте и чистоте абстрактного мышления можно сравнить с Афинами периода Сократа, Платона и академии. И тем не менее, такие фигуры, как Фихте, Шлегель и Гегель были настолько захвачены потоком национального пробуждения, что Германия – в том или ином смысле – виделась им кульминацией мировой истории и культуры. «Фихте [1762—1814] верил, что все европейцы, за исключением евреев и славян, связаны друг с другом кровными узами. Однако лишь германцам удалось сохранить свой древний дух свободным от иноземных влияний. С римским завоеванием французы перешли на латинский, тогда как германцы сохранили язык предков, а вместе с ним и духовные качества “исконной расы”. Они сохранили духовную связь с предками – воинами германских племен. Они свободны от латинского, французского и еврейского индивидуализма, от собственничества, от грубой погони за материальными благами. Лишь мы, писал Фихте, чувствуем так, как чувствовали наши германские предки, – наши обязанности и права проистекают из нашего подчинения коллективной воле. Лишь германцы готовы к новой эпохе общественной кооперации и коллективных нравственных идеалов»34. Такое антииндивидуалистическое мышление ведет прямой дорогой к коллективизму молодежных фолькистских организаций и к нацистскому лозунгу Du bist nichts, dein Volk ist alles («Ты – ничто, твой народ – все»).

Но Фихте пошел еще дальше. В своем «Обращении к германской нации» (1807—1808 год) он провозгласил: «Именно вы, германцы, в большей мере, чем какой-либо иной народ, обладаете зерном человеческого совершенства, именно вам надлежит стать во главе развития человечества… Альтернативы нет: если падете вы, все человечество падет вместе с вами. Воскрешения уже не будет»35. «Фихте и другие романтики пришли к мировоззрению, являющемуся радикальным вариантом христианского апокалипсиса, – пишет Майкл Лей. – Спасение человечества перестает быть задачей Бога, становясь задачей Народа, в котором воплотился Бог. На долю германцев выпала роль спасителей и искупителей человечества… Германцы построят мировую империю духа… Евреи являются воплощением антихриста, который должен быть побежден… Для защиты от евреев Фихте предлагал либо отрубить им головы, либо выслать их всех до одного в землю обетованную»36.

Согласно Фридриху Гегелю (1770—1831), смысл истории состоит в раскрытии Идеи мирового Духа, которое происходит в несколько этапов. Дело в том, что существует мировой Дух, воплощающийся в мировой истории, движущейся к вселенскому спасению. Главным народом современной фазы развития Духа, согласно Гегелю, являются германцы. «Другие народы не имеют никаких прав препятствовать абсолютному праву германского народа в выполнении его задач носителя мирового Духа на современном этапе развития». Другие народы «на данном этапе истории уже не играют заметной роли». Миссия, когда-то возложенная Богом на евреев, теперь легла на плечи германцев. Именно от них зависит спасение мира. И свобода индивида (эта тема встречается нам не впервые) состоит в его добровольном подчинении Государству, которое надлежит рассматривать как некое божественное воплощение на земле. Этот тип мышления, замечает Лей, «фактически эквивалентен растворению индивида в государстве и может служить обоснованием всевозможных форм тоталитаризма»37.

Это лишь несколько примеров, взятых из философской школы, глубоко повлиявшей на германский образ мысли. Она постулировала превосходство германского народа, его миссию по спасению человечества, ничтожность индивида и абсолютное главенство государства. Эти идеи, порой дословно, можно найти в публикациях фолькистов, пангерманцев и нацистов. Более того, в конце XIX – начале XX века было опубликовано несколько антологий, содержащих высказывания романтиков и философов-идеалистов. Некоторые сборники такого типа, например «Справочник по еврейскому вопросу» Трейчке, выходили невероятными тиражами и переиздавались вплоть до конца Третьего рейха.

Кое о чем националисты предпочли забыть. Например, о провидческих предсказаниях романтика Генриха Гейне (1797—1856), который был евреем. «Христианство – и в этом его главная заслуга – сумело несколько сгладить грубость германского воинственного духа, но не смогло его уничтожить. И когда крест, этот укрощающий талисман, потеряет силу, тогда вновь восстанет древняя дикость, бессмысленная ярость неистовых воинов, о которой столько писали нордические поэты. Этот талисман ветшает, и настанет день, когда он падет. Тогда окаменевшие древние боги поднимутся и сотрут со своих глаз пыль тысячелетий. И наконец со своим гигантским молотом выпрыгнет Тор и сокрушит готические соборы…

Когда придут эти времена, вы услышите такой гром, какой еще не раздавался в истории человечества. Знайте: это германская молния наконец ударила в цель. От этого ужасного грохота с небес падут орлы, а львы в самых дальних уголках африканских пустынь, поджав хвост, уползут в свои царственные логова. В Германии же начнется такое, по сравнению с чем Французская революция покажется невинной идиллией. Это время придет»38.

С Гвидо фон Листом и Йоргом Ланцем фон Либенфельсом мы уже встречались в первых главах. Мы помним, что труды этих австрийских мифотворцев-визионеров были широко известны и оказали непосредственное влияние на Germanenorden и его филиал, общество Туле. И Лист, и Ланц считали, что германская раса – это народ божественных людей, забывших на время о своем божественном происхождении. Однако в ближайшем будущем этот народ вновь обретет свое законное положение властелина мира и будет использовать другие расы в качестве рабов. «В своих описаниях тысячелетнего царства [Лист] охотно пользовался мифологическими параллелями, взятыми из средневековой германской апокалиптической литературы, нордическими легендами и теософией. Он пересказывал средневековую легенду об императоре Фридрихе Барбароссе, спящем в горе Кифхаузер. Придет час, и он проснется. Тогда – как прелюдия к установлению тысячелетнего царства и мирового германского владычества – на мир обрушится сокрушительная волна тевтонского гнева. Эта история основывается на целом комплексе средневековых легенд о тысячелетнем царстве, которые кристаллизовались первоначально вокруг императорских фигур династии Гогенштауфенов»39. (Не случайно план своего вторжения в Россию Гитлер назовет «операция Барбаросса».)

Лист также стал выразителем глубоко укорененных в германском народе ожиданий прихода Спасителя, Herzog, который избавит народ от вековой нужды и поведет его к светлому будущему. Эта потребность во всемогущем вожде была составной частью германского менталитета задолго до того, как «сильный человек» стал синонимом фашизма во многих странах Европы. Фюрера (вождя) ждали, на него молились задолго до того, как он обрел облик Адольфа Гитлера. Гитлер же сумел сыграть эту роль так, что в германском народе включились подсознательные механизмы и он отозвался на призыв фюрера с религиозным фанатизмом. «Отчаянное призывание вождя, – пишет Гюнтер Шольдт, – порождалось жгучим желанием найти того, кто сможет внести смысл в эти безбожные времена, подавляющие человека избытком личной ответственности и вызывающие в нем обостренное чувство одиночества»40. В этой связи он приводит слова Бруно Брема: «Подобная мечта есть у всякого народа: когда князья и властители, мудрецы и священники не знают, как быть дальше, потому что законы бессильны, вера слабеет, а люди в замешательстве. Но вот из гущи народа выходит неизвестный человек, чтобы спасти всех. Его никто не звал лично, но к нему взывали. Люди видят этого человека, они чувствуют, что он пришел в самый последний момент, они узнают в нем самих себя и неожиданно понимают, к чему стремятся»41.

«Еще в 1891 году Лист обнаружил в “Прорицании Вёльвы”» строки, говорящие об этой одновременно ужасающей и благодетельной мессианской фигуре:

“Сильный свыше” становится расхожей фразой у Листа. Он будет употреблять ее во всех последующих описаниях прихода тысячелетнего царства. Некто, наделенный сверхчеловеческими способностями, прекратит все человеческие раздоры и замешательства, установив вечный порядок. Этот божественный диктатор казался особенно привлекательным тем, кто страдал от непредсказуемого характера индустриального общества. Лист страстно ждал прихода этого вождя. Он должен был принести с собой мир определенностей, что было необходимым условием осуществления тысячелетнего царства [германской нации]»42.