Чтение онлайн

В этот период Гитлер утверждал, что для него Москва — пустой звук, всего лишь название на карте. Но его сверхуверенность, судя по всему, была непритворной, учитывая урезание им объемов производства армейского оружия и боеприпасов, несмотря на быстрое уменьшение бронетанковых и моторизованных дивизий почти наполовину в сравнении с их исходной мощью в самом начале кампании. Именно серьезное уменьшение ударной мощи армии вызвало принятие Браухичем того, что Гальдер 26 июля назвал отказом от «нашей первоначальной стратегии творческих операций» в центре в пользу исключительно тактических завоеваний на немецких флангах. А данное в это же время генералом Йодлем объяснение о том, что трудности немцев с организацией снабжения оправдывают отказ позволить русским жителям Ленинграда покинуть город, является отговоркой для другой чудовищной ошибки, на этот раз касающейся немецкой политики, а не стратегии. То, что сама Красная армия считала чудом на Марне — чудом, которое спасло Москву, было прямым результатом отказа Гитлера поддержать наступление группы армий «Центр» Бока, независимо от последствий для менее важных операций на других участках.

Реакция советских верхов на нападение немцев стала очевидной уже 23 июня, когда была создана первая версия Ставки Верховного Главнокомандования, основанная на принципах, давно сформулированных одним из немногих военных командиров, переживших сталинскую чистку, — маршалом Шапошниковым. Опираясь на ресурсы Генерального штаба армии, возглавляемого тогда генералом Георгием Жуковым, Ставка подчинялась непосредственно Государственному Комитету Обороны (ГКО), созданному 30 июня. Власть ГКО была абсолютной, это был фактически военный кабинет, куда первоначально входили Сталин, Молотов, Ворошилов, Маленков и Берия.

3 июля Сталин наконец обратился к советскому народу, впервые назвав русских людей братьями. В своей высокоэмоциональной и идеологически выдержанной, истинно большевистской речи он предупредил, что нацисты якобы намерены реставрировать монархию, отдать русских под власть немецких баронов и землевладельцев. Он также заявил о необходимости уничтожать все ресурсы, которые могут достаться врагу. Говоря о партизанской войне без соответствующей к ней подготовки, Сталин фактически играл на руку Гитлеру, поскольку фюрер искал любой повод для уничтожения русского населения. Хотя Сталин оправдывал заключение пакта с такими вероломными и жестокими людьми, как Гитлер и Риббентроп, необходимостью выиграть время для подготовки, он все же поблагодарил правительства Великобритании и Соединенных Штатов за добровольное предложение помощи. Если говорить кратко, советский диктатор пребывал в смятении и, согласно последующему заявлению Хрущева, был вынужден в начале июля вернуться к активному политическому и военному руководству после болезни только по воле некоторых членов Политбюро.

С первого дня немецкого нападения были приняты все меры революционного террора для борьбы с изменниками, капитулянтами и даже просто несознательными советскими людьми — военными и гражданскими. Согласно секретным немецким донесениям в течение недели, предшествующей взятию немцами Лемберга 30 июня, советский НКВД уничтожил 4000 украинских политзаключенных. В это же время генерал Павлов, командовавший Западным фронтом в Белоруссии, был заменен генералом Андреем Еременко, поспешно отозванным с Дальнего Востока. Официально неудачливый Павлов и несколько его подчиненных были расстреляны, как козлы отпущения, за первые неудачи Красной армии. Маршал Тимошенко, будучи министром обороны, попытался задавить поднимающуюся панику, пригрозив военным трибуналом каждому, кто даже просто заговорит об отступлении. Через несколько дней ситуация на Западном фронте настолько обострилась, что 3 июля маршал Тимошенко лично принял командование, оставив Еременко своим начальником штаба.

В середине июля такая же обстановка сложилась на Северо-Западном фронте Ворошилова, и 16 июля было принято решение о восстановлении командной ответственности политических комиссаров, что всегда было признаком опасения коммунистической партии потерять контроль над армией. Секретный приказ Сталина от 16 июля признал, что число преданных и надежных командиров Красной армии не слишком велико — сказалось влияние внезапного нападения врага.

Возвращение Сталина к активной деятельности — 19 июля возглавил комиссариат обороны и после 9 августа выступил в роли Верховного главнокомандующего советскими вооруженными силами — не улучшило положение дел, потому что, не познакомившись лично с ситуацией на фронтах, советский диктатор упорно отдавал совершенно нереальные приказы атаковать и не отступать. Вследствие такого политического вмешательства в тактику, что произошло и с Гитлером, только несколько позднее, намного больше частей Красной армии, чем могло быть, оказались в окружении и попали в плен под Смоленском и на других участках. Плен для советских людей был едва ли не худшим из зол — советская доктрина считала всех жертв несостоятельной наступательной стратегии 1941 года предателями своей страны. Неудивительно, что Никита Хрущев, служивший тогда политическим комиссаром у маршала Буденного на Украине, в 1964 году заметил, что Сталина любят те, кому нравится трупная вонь.

Несмотря на серьезные сомнения в Госдепартаменте, громкоголосую оппозицию изоляционистов и глубочайший пессимизм армии и флота Соединенных Штатов относительно шансов Советского Союза на выживание, американская политика, как и британская, приветствовала Советский Союз в роли союзника. Но уже 6 июля определенные элементы британской прессы, в первую очередь газеты лорда Бивербрука справа и Лейбористской партии слева, стали требовать большей поддержки для Советского Союза, вплоть до открытия второго фронта во Франции в самом ближайшем будущем. Всегда рядом со своим старым другом Бивербруком, подстегиваемый усиливающимся в обществе беспокойством относительно возможности краха русских, 7 июля Уинстон Черчилль взял на себя инициативу возобновления давно прерванного диалога Запада с Москвой.

Британский премьер, поздравив «господина Сталина» с беспримерным мужеством Красной армии и советского народа, объявил, что «чем дольше продлится война, тем больше помощи мы сможем оказать». Черчилль подчеркнул, что помощь Королевского ВМФ и военно-воздушных сил постепенно увеличится, что, несомненно, явилось слабым утешением для советского лидера, оказавшегося перед лицом фактического краха своего Центрального фронта в Белоруссии. Но уже на следующий день, 8 июля, Сталин попросил британского посла сэра Стаффорда Криппса дать гарантии взаимной помощи и незаключения сепаратного мира.

Черчилль сразу согласился на эти условия. Как он объяснил первому лорду адмиралтейства 10 июля, обосновывая передвижение британской эскадры в Арктику: такая акция поднимет моральный дух русских и в перспективе «сохранит много английской крови». Черчилль также указал на огромные преимущества, которые Британия получит благодаря выносливости русских «в любом случае до зимы». С другой стороны, он назвал «преждевременный мир с русскими ужасным разочарованием для народа нашей страны». Вывод Черчилля был бы весьма неприятен для отчаявшихся русских, если бы попался им на глаза. «Пока они [русские] воюют, не имеет особого значения, где располагается фронт».

Сталин написал Черчиллю 18 июля. Он поблагодарил британского премьера за недавно достигнутые англо-советские договоренности. Приведя довод в пользу своего пакта с нацистами 1939 года — он дал Красной армии буферную территорию, — Сталин призвал к немедленному открытию второго фронта во Франции или, если не получится, в Арктике. Такой фронт не только снизит давление на СССР в весьма напряженный момент, но и, по заверениям Сталина, будет популярным у населения Южной Англии, так же как и в британской армии. Нельзя не заметить, что приведенные выше побудительные мотивы к действию, предложенные советским диктатором Черчиллю, больше всего напоминают беседу между двумя существами с разных планет. А ответ Черчилля от 20 июля относительно невозможности серьезного наступления британцев против якобы неприступных фортификационных сооружений на побережье Франции был основан на мнении британских военных, что из-за нехватки тоннажа Британия не в состоянии предпринять большое вторжение на континент. Военно-морская поддержка в Арктике и поставка боеприпасов из собственных скудных запасов — это все, что смог предложить британский премьер русским на этом этапе.

Вскоре после этого британцы принесли русским косвенную жертву — 25 июля президент Рузвельт отправил боеприпасы, предназначенные для британцев, русским. В то же время президент послал Гарри Хопкинса в Москву в качестве своего личного представителя. Он должен был установить на высшем уровне действительные потребности и шансы русских и укрепить их моральный дух на будущее.

Прибыв 30 июля в русскую столицу, Хопкинс встретился со Сталиным на двух длительных совещаниях, которым предстояло стать решающими для будущих эффективных союзнических коалиционных военных действий. Сталин немедленно дал понять, что остро необходимы мобильные орудия ПВО, чтобы возместить потери русских истребителей. Большие потребности в авиационном топливе, а также алюминии для самолетостроения, не говоря уже об обещанных англичанами и американцами истребителях, свидетельствовали о масштабах катастрофы, постигшей Красную армию в начале войны. Более угрожающим стало требование Сталиным миллиона или более винтовок, хотя, по его утверждению, боеприпасов к ним было достаточно. Впервые раскрыв данные советской разведки Западу, Сталин сообщил, что кампания была начата примерно 175 немецкими дивизиями против 180 советских. Но последние не были полностью мобилизованы или находились не на своих позициях. В настоящее время, как утверждал советский лидер, немцы направили в Россию 232 дивизии против 260 советских, из которых 20 дивизий находились в резерве, а треть — не была в бою. К весне 1942 года, по оценкам Сталина, Красная армия будет располагать 350 дивизиями, очевидно, он имел в виду на всей территории СССР. Сталинские цифры достаточно точны для немецкой стороны, если сделать скидку на то, что он упорно именовал все военные подразделения стран оси немецкими. Приведенные им цифры, касающиеся Красной армии, подтверждаются немецкими источниками, хотя советский диктатор не упомянул о тяжелых потерях, исчисляемых целыми дивизиями, и о быстром уменьшении численности и качества уцелевших советских подразделений.

Что касается танков, Сталин преувеличил немецкие ресурсы почти в десять раз, хотя, возможно, сделал это не намеренно — он сам пребывал в заблуждении. Он также высказался в защиту текущей советской практики приписывания 50 танков каждой советской пехотной дивизии на том основании, что это заставляет сильные немецкие танковые дивизии отвлекаться от своих наступательных функций, чтобы поддержать не имеющую танков немецкую пехоту. Объявив, что советское производство танков достигло 1000 единиц в месяц (втрое больше, чем немецкое производство в этот период), Сталин сказал, что имеет 24 000 танков, в том числе 4000 единиц новых тяжелых моделей, превосходящих немецкие аналоги.