Чтение онлайн

В 07.40 унтер-офицер Вендт уже водружал немецкий флаг над колокольней церкви.

С самого начала штурма лейтенанты Фусс и Паули сидели перед переносной рацией, стараясь связаться с ближайшей батареей тяжелой артиллерии, дислоцированной в Городке. Существовала надежда через нее восстановить контакт со штабом дивизии.

Фусс уже в течение трех четвертей часа повторял и повторял в микрофон позывные. Вызывал, переключался на прием и вызывал снова. Ничего не происходило.

– Что, если мы не пробьемся? А если прилетят "Штука"?

Наконец в 08.15 батарея в Городке отозвалась. Они услышали.

– Это группа Гарри. Скорее сообщите в дивизию: Шлиссельбург уже взят. Надо остановить бомбардировщики. Как поняли меня?

– Поняли нормально.

Офицер на батарее немедленно передал сообщение по адресу. Пикировщики "Штука" уже взлетели, поскольку в штабе не рассчитывали начинать штурм силами группы Гоппе ранее 09.00. Большинство машин командование сумело отозвать, но одна эскадрилья ушла слишком далеко, чтобы новый приказ успел достигнуть ее. Через батарею в Городке Гоппе послали предупреждение об опасности.

Ровно в 08.45 в небе появились Ju-87. Солдаты Гоппе принялись подавать сигналы самолетам. Они пускали белые ракеты - здесь свои.

Увидят ли все это летчики? Не решат ли они, что это уловка? У них приказ бомбить Шлиссельбург.

"Штука" круто спикировали - стройно один за другим. Но вдруг один выровнялся, промчался над городом и сбросил бомбы в Неву. Остальные проделали то же самое. В последний момент сигнал командира эскадрильи достиг ушей пилотов. Гарри Гоппе и его люди вздохнули с облегчением. В 10.00 батальоны боевой группы Шверина также вошли в южную часть города.

Захват Шлиссельбурга означал, что Ленинград заперт с востока. Город, таким образом, превратился в остров, окруженный водой и войсками. Открытым оставался лишь один узкий коридор к западному берегу Ладожского озера, поскольку финны на Карельском перешейке все еще стояли без движения. Они ждали, когда немцы выйдут к Тихвину. Только после того Маннергейм собирался двинуться вдоль восточного берега Ладожского озера через Свирь и тем самым создать восточный клин охвата гигантского котла с Ленинградом в центре. К несчастью, цель оказалась недостижимой.

Падение Шлиссельбурга повергло в ужас советское Верховное Главнокомандование. Маршал Ворошилов делал все возможное, все, что было в его силах, чтобы вернуть себе этот важнейший для восточных коммуникаций пункт. Он отправил целые полки на десантных лодках и судах через озеро с западного берега к Шлиссельбургу. Одновременно он приказал атаковать с суши, от Липок.

Время от времени полк полковника Гоппе оказывался отрезанным. Русские стягивали все больше и больше войск. С немецкой стороны солдаты предвидели рост потерь. Некоторые также начали побаиваться, что окружение Ленинграда станет лишь иллюзорным после того, как с наступлением зимы замерзнет Ладожское озеро.

Оптимисты посмеивались над прогнозами пессимистов.

– С наступлением зимы?
– переспрашивали они.
– Да Ленинград падет задолго до первых холодов.

Но Ленинград не пал. Почему?

Потому что Гитлер и Верховное командование Вермахта решили не захватывать Ленинграда до наступления зимы, а просто, окружив, взять измором.

Как ни парадоксально это прозвучит, но именно так и случилось. В тот момент, когда была прорвана последняя линия обороны Ленинграда, когда немецкие передовые части штурмом овладели Дудергофскими высотами, когда захватили Урицк и Шлиссельбург, когда северная столица России, объятая страхом, беззащитная лежала перед колоннами наступающих, на пути у них вырос "красный сигнал светофора" - приказ ставки фюрера.

Вот как вспоминает тот момент генерал Рейнгардт, командир 41-го танкового корпуса, позднее получивший звание генерал-полковника: "12 сентября, когда войска уже вовсю предвкушали торжество заслуженной победы, точно холодный душ из штаба танковой группы пришла новость, что вместо штурма Ленинграда будет его блокада. Наступать предполагалось только до дороги Пушкин-Петергоф. В течение нескольких следующих дней 41-й танковый корпус должен был быть переброшен куда-то в другое место. Мы просто ничего не могли понять. В самую последнюю минуту солдат, которые делали все для победы, лишили венца победителей".

Унтер-офицер Фрич только постучал себя по лбу, когда командир 2-й роты 37-го танкового батальона сказал ему:

– Нас не пускают в Ленинград - отводят с передовой. Мне сказал радист в штабе дивизии.

– Вы того, спятили, - отозвался Фрич, прокомментировав таким образом свой жест.

Слухи о принятом решении просочились также и в 1-й танковый полк 1-й танковой дивизии. Но офицеры только мотали головами: "Такого быть не может. Разве для того мы шли из Восточной Пруссии к вратам Ленинграда, чтобы в последний момент развернуться и отправиться обратно, точно мы забрели сюда по ошибке?" Все только об этом и говорили, и все разговоры неизменно кончались одними словами: "Конечно же, такого не может быть".

Приказ по группе армий все еще держали в тайне, поскольку Ленинград надлежало обложить как можно плотнее, захватив еще ряд опорных пунктов неприятеля в городских предместьях - как, например, Колпино и Пулковские высоты. Но какая же часть будет драться с прежним энтузиазмом, если солдаты и офицеры в ней знают, что предстоящие действия есть не что иное, как выравнивание фронта, а главная цель - цель, к которой они стремились, больше не главная цель? Поэтому солдат не спешили разубеждать в том, что задача штурма Ленинграда все еще стоит на повестке дня. Это очень хорошо демонстрирует запись из дневника лейтенанта Штовеса, командовавшего 1-м взводом 6-й роты 1-го танкового полка.

13 сентября три советских тяжелых танка КВ-1 и КВ-2, только что вышедших из сборочного цеха завода в Колпине, частью даже некрашеные, скрежеща гусеницами, появились из утреннего тумана на дороге из Пулкова, направляясь к дороге Пушкин-Красное Село.

Штовес отдал своим трем танкам, стоявшим по обеим сторонам дороги к аэродрому г. Пушкина, приказ приготовиться к бою. Своему водителю он велел спрятать машину за сараем и не глушить двигатель, обеспечивая прикрытие с юга. Сам он вместе с капитаном фон Беркерфельдом проверил посты на подступах к деревне Малая Кабось. Солнце разгоняло густой утренний туман. Было 07.00. Танк № 612 унтер-офицера Бунцеля медленно выехал на дорогу.

Вдруг, точно выскочив из-под земли, перед ними оказались два гиганта КВ-2. Штовес и Беркерфельд бросились в придорожную канаву. Но тут прогремел выстрел. Бунцель оставался начеку. Вновь подала голос его 50-мм танковая пушка. Головной советский танк остановился. Из него повалил дым. Позади двигался второй. Его подбил танк № 614 унтер-офицера Гулиха, находившийся на другой стороне дороги. Первым же выстрелом - прямое попадание. Экипаж КВ-2 выскочил из потерявшей ход машины.

Появилось еще пять чудовищ КВ-2, а из тумана около Малой Кабоси вынырнуло три КВ-1 и направилось прямо на танк № 613 унтер-офицера Оэрляйна. Ехавшие на броне русские пехотинцы спрыгнули на землю и выстроились цепью. Головной КВ выстрелил из своего 152-мм орудия, прямым попаданием угодив в танк Оэрляйна. Тяжелораненый унтер-офицер, наполовину приподнявшись из люка, рухнул на броню башни. Штовес побежал к нему. Справа и слева от него шли в атаку советские пехотинцы. Немецкие посты вокруг Малой Кабоси отходили. Отличить в тумане своих от чужих практически не представлялось возможным.