Чтение онлайн

Из-за книги Нордау слово «выродившийся» стало модным, однако в Вене оно несколько изменило своё значение. О «вырождении» Вагнера и Ницше речь не заходила. Теория Нордау о «выродившихся» паразитах применялась теперь к евреям, «вырождение» стало антисемитским аргументом, который толковали с позиций дарвинизма. Будто бы, согласно Дарвину, дегенерация, «вырождение» проявляется и в том, что животные и растения прекращают самостоятельно искать пропитание и существуют как паразиты, за счёт других живых существ.

Теорию паразитизма разрабатывал хорошо знакомый Гитлеру писатель Ганс Гольдцир (см. раздел «Ганс Гольдцир» в главе 8 «Расовые теоретики и толкователи мироздания»), а также Гвидо фон Лист. Последний писал: «Кто вопреки божьей воле… хочет лишь наслаждаться тем, что добыли и создали другие, те суть вредители, выродившиеся, злые и порочные люди» [389] . Отто Вейнингер также считал, что евреи ничего не производят, а только используют достижения христиан, то есть, живут за чужой счёт.

Понятие «еврейское вырождение» оказалось, конечно, наиболее востребованным у расовых теоретиков, готовых поделиться рецептами спасения от этого зла. Чтобы противостоять вырождению и дегенерации «немецкого народа» и таким образом предотвратить его гибель, необходим строгий «контроль за размножением», «недопущение смешения рас», отбор «лучших», а ещё гигиена, спорт и так далее, вплоть до вегетарианской пищи, укрепляющей тело: «Основу государства составляет сила народа и здоровье расы. Для любого государственного образования особо важен вопрос, сохранится ли это здоровье, улучшится ли оно, или, напротив, ухудшится до вырождения. Раса, полная сил, наполняет государственный аппарат бьющей ключом жизнью, а выродившийся народ тянет государство в пропасть без надежды на спасение». Поэтому государству следует неукоснительно «заботиться о расе»: «Если мы хотим сохранить силу народа, к размножению можно допускать только сильных и здоровых» [390] .

Пангерманцы в журнале «Унферфелынте Дойче Ворте» разъясняли понятие «выродившийся» так: «С точки зрения культуры, вырождение налицо в том случае, если человек не осознает, что укоренен в крови и жизни народа. Симптомом вырождения является также недостаточный инстинкт самосохранения народа, недостаточная способность перерабатывать чужое и превращать его в собственное, и тогда совершенно справедливо говорить о вырождении, то есть о недостаточном чувстве собственного рода» [391] .

Основываясь на эволюционном учении Дарвина, венские газеты пангерманцев выстраивали в 1909 году иерархию «расовой эстетики», причём современный художник — «дегенерировавший» и «выродившийся» — оказывался на самой низшей ступени: «Низшему человеческому типу, например, бушмену, австралийскому аборигену или же прирождённому преступнику» чуждо чувство прекрасного. «В этом смысле низший человек находится даже ниже многих видов животных», ведь некоторые птицы, как утверждают, умеют различать цвета. Если человек использует яркие цвета, это говорит о его низменных инстинктах и т.д. Модернисты «очевидно возвращаются к упадочному вкусу давнего римского хаоса народов». «Отсутствие стиля, многократно упоминавшееся и вызывающее сожаление, а точнее — смешение стилей во всех областях культуры и искусства в нашу эпоху, является ничем иным, как правдивым отражением царящего сегодня расового состояния». Положительных изменений можно достичь, лишь «осуществляя длительный инцухт», только так можно добиться улучшения расы, а тем самым и искусства [392] .

Крошечная профсоюзная газета «Дер Дойче Айзенбанер», поддерживающая Немецкую радикальную партию, требовала подвергнуть «выродившуюся псевдокультуру» модернистов изгнанию, равно как и «объевреевшуюся» науку — «иначе они разорвут нас в клочья. Все наши святыни, обычаи нашего народа, нравы праотцов» подвергаются опасности «объевреиться». И далее: «Что для него [еврея — прим. автора] наша земля, что для него лоно нашей дорогой родины, наши луга в тумане, наши шумящие на ветру леса? Лишь блестящее золото, которое в свою очередь снова принесёт золото в виде процентов» [393] .

Вот ещё один пример из журнала «Унферфельште Дойче Ворте» Шёнерера, теперь об эмансипированных женщинах: «Эти выродившиеся элементы спасти уже невозможно; не поможет ни воспитание, ни медицина, ничто. Предоставим их их падению. Но надо постараться защитить здоровых от заражения этими гнилыми элементами» [394] .

Сходные высказывания можно встретить и у Гитлера-политика. Он использовал слово «выродившийся» часто и по самым разным поводам. Например в 1941 году за столом, о неправильном питании: Жаба — это выродившаяся лягушка. Охотников он однажды назвал выродившимися крестьянами [395] . По отношению к искусству Гитлер использовал слово «выродившийся» в значении «примитивный», «отсталый» и «слишком мало связанный с народом» Например, в 1937 году: Жалкие, запутавшиеся модернисты создают произведения, которые мог бы смастерить и человек каменного века десять или двадцать тысяч лет назад. Они рассуждают о примитивности искусства и при этом напрочь забывают, что в задачу искусства не входит идти вразрез с развитием народа… С сегодняшнего дня мы начинаем непримиримую борьбу по очистке нашего искусства от разлагающих элементов, вплоть до последнего [396] . Или в другом месте: Спросите людей, которые сходили на выставку «Выродившееся искусство» и на выставку немецкого искусства…, что произвело на них большее впечатление. Спросите этих здоровых людей, и вы получите однозначный ответ [397] .

Гитлер, как известно, не любил Вену, а в особенности — её жителей, однако на протяжении всей жизни отдавал должное обаянию столицы огромной империи: Существует, конечно, нечто, что невозможно создать искусственно, а именно — необычайно сильная одурманивающая атмосфера, которая царила в Вене в прошлые века и сохранилась там до сих пор, это ощущение вечного бидермейера. Воздействие этой единственной в своём роде одурманивающей атмосферы испытываешь каждый раз, когда прогуливаешься по парку Шёнбрунна и т.п. [398] Вена не уступит даже Парижу, утверждал он после французской кампании [399] .

Вена, столица империи и резиденция Габсбургов — символ той значительной роли, какую играла двуединая Австро-Венгерская монархия на международной арене. В 1910 году это государство с населением в 50 миллионов человек было вторым по величине в Западной Европе, уступая лишь Германской империи (65 миллионов) и опережая Великобританию с Ирландией (45 миллионов), Францию (40 миллионов), Италию (34,7 миллиона) и Испанию (20 миллионов).

Однако для Гитлера значение Вены не в том, что она — столица Дунайской монархии. Гораздо важнее историческое значение этого города, который на протяжении многих веков оставался резиденцией императоров Священной римской империи: При встрече с предводителями других германских народностей я всякий раз оказываюсь в более выгодном положении благодаря моей родине: ведь в течение пяти столетий она была огромной могущественной империей, а её столица — резиденцией императоров [400] .

Зная о венском чувстве собственного достоинства, основанном на великой истории, Гитлер после 1938 года всеми силами старался предотвратить соперничество двух метрополий и превратить Берлин в столицу «Великогерманской империи». Задача не из лёгких, и Гитлер понимал это даже в 1942 году: Венца, приезжающего в Берлин, нельзя упрекнуть в том, что он испытывает чувство разочарования, сравнивая сегодняшний Берлин с грандиозными декорациями своего родного города. Жители Вены даже ему лично однажды заявили, что Берлин — это ведь не столица; Вена же превосходит его во всём, что касается культурой жизни, а если говорить о внешнем облике города, то и тут ему с Веной не сравниться. И венцы во многом правы, потому что ни один немецкий город не владеет столь многочисленными сокровищами культуры, как Вена. Однако гордая Вена должна уступить лидерство Берлину: Одной из самых важных задач Третьего рейха является превращение Берлина в действительно представительный город. Всё, начиная с вокзала и подъездных дорог имперских автобанов, должно вызывать восторженные чувства, чтобы даже венец воскликнул: вот она — наша столица! [401]

После 1933 года в Берлине велось крупное строительство с привлечением значительных финансовых средств, а в Вену после 1938 года по политическим соображениям средств не инвестировали: Вене и так свойственна слишком большая сила культурного притяжения. Вложения могут только усилить политическую привлекательность города, а этого никак нельзя допустить. Этому меня научила история. Нового строительства в Вене не велось; якобы потому, что не следовало стремиться превзойти великолепные постройки имперского города [402] .