Чтение онлайн

Оно началось, как всегда, в имперской канцелярии ровно в 16.00. После докладов представителей сухопутных войск, военно-воздушных и военно-морских сил об обстановке на западе и на востоке, все участники совещания покинули помещение, за исключением Бормана и Гудериана, которых Гитлер попросил остаться. Гудериан, в свою очередь, задержал и меня, так как я имел при себе все документы по Восточному фронту. Фюрер ожидал также генерала танковых войск Дитриха фон Заукена, только что назначенного Гитлером командующим 2-й армией, сражающейся в районе Данцига, Гдыни и дельты Вислы. Армия была полностью отрезана от остальной Германии, всецело полагалась на собственные ресурсы и сохраняла весьма призрачную связь с 4-й армией, обороняющейся в Восточной Пруссии.

В 1939 г. Заукен участвовал в Польской кампании, командовал кавалерийским полком. Позднее сменил лошадь на танк и возглавил одну из лучших танковых частей вермахта. Воевал на Восточном фронте. Особенно проявил себя в январе — феврале 1945 г., когда сумел вывести свой танковый корпус из окружения, пробившись к Одеру у Штейнау, затем переправился через реку и соединился с основными немецкими войсками. Награжден Рыцарским Железным крестом с дубовыми листьями и мечами.

Мы ждали недолго, вскоре Гюнше, адъютант Гитлера, объявил о прибытии фон Заукена. Мы стояли рядом с Гитлером, сидевшим у стола с разложенными картами. И вот вошел танковый генерал, стройный, элегантный, левая рука небрежно опиралась на эфес кавалерийской сабли, в глазу монокль. Приветствуя присутствовавших, он взял под козырек и затем слегка склонил голову. Таким образом фон Заукен совершил сразу три «тяжких преступления»: он приветствовал не по-нацистски, как того требовал строгий этикет, то есть вытянув руку вверх и произнося «хайль Гитлер»; он не сдал оружия, перед тем как войти в рабочий кабинет фюрера, и, отдавая честь, взирал на него через монокль. Я смотрел попеременно на Гитлера и фон Заукена, уверенный, что вот-вот произойдет что-то ужасное. Гудериан и Борман тоже стояли не шелохнувшись, будто окаменев. Но ничего не случилось, вообще ничего. Гитлер лишь попросил Гудериана проинформировать фон Заукена о военной обстановке в Восточной Пруссии и в районе Данцига, где генералу предстояло принять командование над 2-й армией. Когда Гудериан окончил, заговорил Гитлер. Кое в чем поправив Гудериана, он затем обрисовал основные стоявшие перед 2-й армией задачи, которые фон Заукену придется решать.

Стоя рядом с сидящим у стола с картами Гитлером, фон Заукен молча выслушал его и Гудериана. После короткой паузы, будто переводя дыхание, Гитлер возобновил инструктаж и при этом особо подчеркнул, что во время армейских операций вокруг и в самом Данцинге компетенции фон Заукена распространяются только на вопросы, непосредственно связанные с ведением боевых действий, верховная же власть принадлежит местному гауляйтеру Альберту Фросту, в подчинении которого находятся и расположенные на подвластной ему территории войсковые части. Гитлер замолчал и уставился на фон Заукена, как бы приглашая его высказать свое мнение. Ничуть не смутившись под пристальным взглядом и не вынимая монокля, фон Заукен с решительным видом хлопнул ладонью по мраморной поверхности стола и заявил: «Я не собираюсь, господин Гитлер, подчиняться какому-то гауляйтеру!» Можно было услышать, как летит муха. Мне даже показалось, что от этих слов генерала Гитлер как-то съежился, поник и еще больше сгорбился.

Первым нарушил затянувшееся молчание Гудериан. Дружеским тоном призвавший фон Заукена проявить понимание. К нему присоединился и Борман. Но генерал упрямо повторил: «Я не буду ему подчиняться». Гудериан и Борман не знали, что еще сказать. Наступившая затем повторная пауза, казалось, никогда не кончится. Но вот, наконец, заговорил Гитлер. Тихо, без всякого выражения, он произнес: «Хорошо, фон Заукен, пусть будет по-вашему». После обмена несколькими ничего не значившими репликами Гитлер, не подавая руки, отпустил генерала, и фон Заукен, выходя, едва кивнул.

В последние недели перед катастрофой Гитлер утратил не только былую настойчивость в достижении своих целей, но также прежнюю решительность и большую часть умственной энергии. Быть может, он не выдержал, как и многие, ужасного нервного напряжения, или дало себя знать регулярное употребление медикаментов. Во всяком случае, налицо были явные признаки не только физической, но и умственной деградации. Стала сильнее трястись голова и левая часть тела, явственнее дрожать левая рука, и особенно ладонь, движения сделались менее плавными и скоординированными, увеличилась сутулость. Во время ходьбы Гитлер уже придерживал правой рукой левую, чтобы скрыть от посторонних непроизвольную дрожь; с этой же целью он, когда сидел, непременно клал правую ногу на левую. Бросались в глаза его возросшая неуверенность при принятии решений, не свойственные ему прежде колебания. В начале марта, например, возникла необходимость кратчайшим путем перебросить 22 танка в помощь немецким войскам, сражавшимся в Рейнской области. Учитывая подавляющее превосходство союзников в воздухе и повсеместное разрушение железнодорожного транспорта, на доставку боевых машин к месту назначения требовались уже не часы, а дни. Сначала Гитлер приказал направить танки в район города Пирмазенс, потом, с резким ухудшением обстановки на Мозеле, он распорядился повернуть их к Триру. Когда же стало ясно, что танки не смогут прибыть туда вовремя, Гитлер решил послать их в Кобленц. Потом он столько раз менял маршруты и пункты назначения несчастных танков, что в конце концов никто уже не мог сказать определенно, где они действительно находятся. В результате этим танкам так и не удалось добраться до линии фронта, и они, так и не побывав в бою, новехонькими попали в руки американцев.

Между тем русские уже форсировали Одер и подошли достаточно близко к Берлину. В связи с возникшей угрозой столице Германии фюрер приказал подготовить перевод своей ставки куда-нибудь в центральные районы страны. Часть правительства и военного командования должна была разместиться близ армейского полигона у местечка Ордруф в Тюрингии. Однако американские моторизованные соединения, переправившиеся через Рейн возле Дармштадта, достигли этих мест (командного пункта «Ольга») гораздо раньше немецкого начальства. Свою новую ставку (кодовое название «Сераль») Гитлер намеревался устроить в Берхтесгадене, куда предполагалось срочно перевести некоторые службы вермахта и разведывательный аппарат; туда же перевезли архивные материалы, учетные каталоги и другие канцелярские документы в надежде сохранить их до будущих, более благоприятных времен. Но когда русские, начав наступление с территории Венгрии, все глубже вторгались в Австрию и Богемию, когда пришло известие о падении Вены и уже никто не сомневался, что скоро рухнет фронт на Одере — последний оборонительный рубеж на подступах к Берлину, — Гитлер отказался от плана переезда в «Сераль» и стал искать подходящее для командного пункта места в Шлезвиг-Гольштейне. И все-таки в конце концов он остался с небольшой управленческой группой в Берлине, совсем не подготовленный к грядущим событиям, без надлежащей связи с войсками и различными районами страны и без других средств, необходимых для устойчивого руководства государственными делами.

Передовые танковые соединения американцев к тому времени уже появились западнее Магдебурга и в окрестностях Дессау, а на совещаниях у фюрера все еще шли жаркие дискуссии о том, следует ли взрывать мосты через Эльбу, и в первую очередь мост стратегического значения, по которому проходила важная автомагистраль. Гитлер колебался. Трижды я передавал соответствующий приказ компетентным ведомствам Верховного главнокомандования сухопутных войск, и дважды пришлось их отменять. Всякий раз в действие приводилась вся длинная армейская цепочка последовательного подчинения, вплоть до крайнего звена фактических исполнителей у моста. Под конец никто уже не знал толком, каков подлинный приказ фюрера и как следует на самом деле поступить.

Ожесточенные сражения бушевали и на востоке, и на западе, по всем направлениям, создавая еще большую неразбериху. Взлетали на воздух мосты, полыхали деревни и города, превращаясь в руины и пепелища. Все, что не пострадало от бомб, уничтожалось ураганным артиллерийским огнем. Германия лишалась бесценного культурного наследия. Но мысль о прекращении бессмысленного сопротивления, по-видимому, даже не возникала в голове Адольфа Гитлера. Можно проиллюстрировать сказанное выше наглядным примером.

С приближением американцев к Мюнстеру в Вестфалии им навстречу выехал кардинал Гален, чтобы договориться о сдаче города без боя. Кардинал был непримиримым противником нацизма и никогда не стеснялся резко и открыто критиковать существовавший режим за творимые им жестокости и злодеяния, причем невзирая на прямые угрозы в свой адрес. Он только хотел избежать напрасных человеческих жертв и уберечь от разрушения немногочисленные памятники культуры. Сообщение о капитуляции Мюнстера содержалось в докладе, переданном Гитлеру в приемной имперской канцелярии в тот момент, когда он приветствовал собравшихся. Тогда я стоял в нескольких шагах от него и видел, как его лицо исказила гримаса бешеной ярости. Вне себя Гитлер воскликнул: «Как только эта свинья попадет мне в руки, я тотчас же прикажу его вздернуть!»

По-прежнему продолжались внутренние распри в кругу ближайших сподвижников Гитлера. В разгар сражения на границах Восточной Пруссии генерал Гудериан издал приказ, касавшийся подготовки и использования вновь создаваемых отрядов самообороны (фольксштурма). Борман усмотрел в этом вмешательство в его компетенцию. Последовали бурные дебаты, и Гудериану пришлось уступить. Вскоре между ними вновь возникла полемика; на этот раз речь шла о компетенциях нацистских уполномоченных по воспитанию, приданных каждой воинской части после покушения на фюрера 20 июля 1944 г. Они представляли собой нечто вроде политкомиссаров Красной армии, по инструкции обязанных наблюдать за моральным духом солдат, но на деле они осуществляли слежку за офицерами. Некоторые из этих нацистских уполномоченных предпочитали докладывать через голову военного командования лично Борману, например, «о пораженческих настроениях среди офицерского корпуса армейской группы, воюющей в Силезии». Это не подкрепленное никакими вескими доказательствами обвинение было к тому же в отчете сильно раздуто как самой формой изложения, так и произвольными обобщениями. Разумеется, Борман поспешил передать эти сведения Гитлеру, который немедленно задал Гудериану по этому поводу настоящую головомойку. После этого нагоняя Гудериан направил Борману письмо; в нем он предупреждал Бормана, что не станет терпеть вмешательства с его стороны в дела, которые его не касаются, и приказал сурово наказать офицеров-уполномоченных, направивших доклад прямо Борману, игнорируя установленный в армии порядок прохождения подобных бумаг. Дело в том, что этот контингент офицеров находился в прямом подчинении армейского командования, а не партийных органов.

Другой скандал, в котором был замешан Гудериан, связан с генералом СС Фегелейном, постоянным представителем Гиммлера в ставке фюрера. Как известно, Фегелейн отличался чересчур заносчивым и грубым обращением со старшими по званию заслуженными офицерами вермахта и государственными деятелями. Хотя ему было всего 37 лет, он не стеснялся бесцеремонно прерывать любого докладчика, невзирая на возраст и должность, своими, подчас нелепыми, репликами и замечаниями. Как-то в марте 1945 г. на одном из регулярных совещаний Гудериан описывал обстановку, сложившуюся в Померании. Внезапно Фегелейн перебил его, заявив, что все названные факты и цифры лживы, и предъявил в подтверждение имевшиеся у него данные. Позднее оказалось, что представленные Фегелейном сведения абсолютно не соответствовали действительности.