Чтение онлайн

Вечером, одетый с иголочки, я отправился на прием. Я не хотел знать, какие будут другие гости, предполагал, что родственники или знакомые. Одним из них был солдат вермахта, часть которого располагалась поблизости. Оба мы числились единственными полноценными немцами и почетными гостями. Я был полон гордости и чувства собственного достоинства.

Солдат и я говорили на одном языке. Я скрыл, что сам старый фронтовик и фольксдойче. Меня ему представили как настоящего немца родом из Брауншвейга, и таким я хотел и впредь остаться в его глазах. Он извергал смачные проклятия русским, жаловался на их варварства: они, дескать, применяют дурацкие пули и таким образом не выполняют Женевский договор. Эти пули проникали внутрь тела, разрывались там и вызывали ужасные ранения. Одна и ему попала в бедро, и только через много месяцев он выздоровел. Поэтому в настоящий момент находился в тылу, в зенитной части.

Несмотря на царящую повсюду нехватку продовольствия, на столе было много разных блюд и алкоголя: самогона и вина, тоже домашнего. С приближением полночи настроение поднялось. У хозяев были старый граммофон и пластинки.

«Свою» девушку я пригласил на танец. Все пели, танцевали, смеялись до слез. Я тоже.

Но все еще плакал от скорби. Моя Берта научила меня танцевать танго. Я закрыл глаза, прижал партнершу к себе и предался воспоминаниям. Это она восприняла как признак симпатии, тогда как я запутался в сетях мучивших меня воспоминаний. Благодаря этой девушке мне удалось забыть о своем действительном «я» и наслаждаться флиртом.

Вдруг наш танец был прерван. Оставались считанные минуты до ударов колокола, ожидаемых с нетерпением. Мы взяли друг друга за руки и совершили, празднично ликуя, почетный круг за победу и за фюрера. Я был вместе со всеми, но победы я желал совсем другой. Хорошо, что мысли и чувства не видны. Своих желаний я не выдал. Торжество продолжалось.

Мог ли я предположить, что в доме, покинутом четыре года назад, я появлюсь снова и затем, чтобы танцевать в хороводе? Я «развлекался» в квартире своих друзей и соседей, в то время как они мучились в гетто! Мебель, оставшаяся от них, безмолвно смотрела на меня.

Мое время в Лодзи подходило к концу. С противоречивыми чувствами я покидал это судьбоносное место. Повинуясь требованиям настоящего времени, я продолжал жить как обычно.

Мои поездки через гетто приносили только новые разочарования.

Я потерял всякую надежд и был безутешен. Свою подругу я видел еще один-два раза, потом мы простились. Мысленно я попрощался и со странным водителем трамвая, с которым не обменялся ни единым словом, хотя вызывал у него удивление своими нервозными поездками туда-сюда.

В Израиле на одной встрече евреев из лодзинского гетто я увидел бодрого старца. Он сказал мне, что живет в Швеции, но два раза в год приезжает сюда в свой дом на Синае. Зовут его Биним Копельманн. В день Памяти жертв Холокоста [29] мы разговорились. Он стал рассказывать о своих скитаниях, начиная с гетто в Лодзи до прибытия в Аушвиц в самом конце войны. Он говорил беспрерывно, страстно и на мои вопросы не обращал внимания. Мне не удавалось его прервать. Ошарашило меня, когда он сказал, что был водителем трамвая. «Как это было возможно? — спросил я. — Еврею разве дозволялось находиться вне гетто?» По его словам, он был единственным, кому дали на это право. В юности он работал на заводе электроприборов AEG в Берлине, и когда его дисквалифицировали, немецкие власти выписали ему разрешение на вождение трамвая.

Воспользовавшись паузой в его речи, я заметил, что тоже проезжал гетто на трамвае, скрываясь под униформой гитлерюгенда. Мужчина испугался и замолчал. Он удивленно наморщил лоб. Я почувствовал, что мыслями он возвращается в прошлое и роется в своей памяти. Он пристально посмотрел на меня и невнятно пробормотал:

— Это были вы? Это вы были тем гитлерюнге, который каждый день стоял в трамвае позади меня? Да, я был водителем. Я боялся вас и не решался попросить у вас объяснения. Мне это казалось странным и необычным. Но я никогда бы не подумал, что вы еврей.

— А я думал, что вы поляк, что вы за мной следите, так что нельзя вам доверять.

У обоих на лицах выступил пот, и я ему рассказал свою историю.

После десяти каникулярных дней я приехал в школу разочарованным. В школьную газету на этот раз не заглянул, мне было все равно. Я был потрясен, больше не понимал, на чьей я стороне, где я и что меня ждет, где мой дом, моя родина и кто я есть на самом деле. Все варианты сливались друг с другом, мысли путались.

Не так давно одна школьница спросила меня, почему я все-таки не попробовал проникнуть в гетто и разделить судьбу моих родителей. Я ответил, что невозможно предусмотреть, где остановится карусель смерти, непрерывно кружившаяся над нашими головами. Я чувствовал, что надо было следовать за сигналами, исходящими изнутри.

По прибытии в школу я заметил, что ничего не изменилось. Небо не упало на голову, а жизнь продолжается. Шел пятый год войны, и все твердо верили в победу.

Была веселая встреча с товарищами, они рассказывали впечатляющие истории. Я тоже рассказал то, что было можно. На этот раз мне надо было очень напрячься, чтобы сочинить фиктивные приключения. Пропасть между реальностью и фантазией была очень глубокая…

Строгая школьная дисциплина и привычное окружение делали свое дело, и я снова был в курсе всех дел.

На занятии нам и дальше восхваляли славное изменение мира, которое мы намеревались проводить. Даже сооружение памятника с доской, где были записаны имена погибших на фронте выпускников интерната, не повлияло на состояние их духа. Не волновало их и то, что Муссолини свергнут своими противниками, а Италия больше не желает быть нашим союзником. Им заявляли, что союзник она неверный и пора уже от него избавиться. Им верилось, что мы одни «с мечом достичь победы сможем…» Даже покушение на Гитлера не поколебало их пылкого усердия и их уверенности.

Через несколько дней по всей Германии на экранах кинотеатров появились фотографии раненого Гитлера в окружении своих подданных, готовых идти вместе с ним по этому сумасшедшему пути. Ангел смерти все более свирепел…

Нас созвали на собрание, дабы должным образом рассказать о произошедших событиях. Банфюрер возмущался бандами предателей: им, заявил он, не уйди от справедливого наказания. Он настойчиво требовал от нас сохранять верность национал-социализму, а мы клялись с вытянутой рукой и пели национальный гимн. Нам показали фрагменты фильма, снятого во дворе народного суда. Мы видели заговорщиков, видели, как их допрашивают и судят. Вспоминаю одну сцену. Генерал-полковник фон Вицлебен, стоя перед своими судьями, поддерживает брюки, так как у него отобрали ремень, и они свалились, обнажив подштанники, когда председатель отдал приказ стоять навытяжку. Публика в зале находила это веселым и смеялась. Некоторые обвиняемые были подвешены на мясные крюки — как свиньи после забоя.

Жизнь проходила в обычном ритме. Однажды в конце июля 1944 года я был командирован в административное здание школы. Там мне сообщили, что на меня пришел вызов: я должен предъявить некоторые документы в брауншвейгском президиуме полиции.

Тут же я насторожился. Я не знал, о чем идет речь, но знал, что каждый официальный расспрос может мое и без того щекотливое положение сделать еще более опасным. Ночью я много раз просыпался и терялся в догадках, одна ужаснее другой.

На следующий день после занятий со своими немногочисленными документами я отправился на ожидаемое распятие. Я надеялся, что они, обнаружив мое еврейское происхождение, меня пожалеют и уничтожат не сразу. Еще утешал себя мыслью, что меня, возможно, доставят в Лодзь, где я смогу увидеть своих родителей. Даже пребывание в гетто вместе с другими евреями мне казалось лучше моего постоянного одиночества.