Главный калибр
Шрифт:
Ровно один час обрушивался на вражеские позиции смерч огня и металла, но уже через пять минут после начала артподготовки вражеские позиции заволокло дымом. Разобрать в нем что-либо нетренированному глазу было невозможно: сотни орудий стреляли одновременно.
Но Юрий Соколов, казалось, видел все. Закончился первый мощный огневой налет. Дым рассеялся. Местность в районе цели стала неузнаваемой. Где купол церкви? Его уже нет. Пользуясь точными сообщениями Юрия Соколова, его товарищи меткими залпами снесли вражеский наблюдательный пункт. Немецкие батареи, расположенные здесь, «ослепли», а вскоре вообще были подавлены. Пехота поднялась в. атаку.
Наступил самый ответственный момент в боевой работе артиллеристов — им предстояло сопровождать огнем пехоту. С каждой минутой снаряды надо было класть все дальше и дальше. И каждый промах наблюдателя мог стоить жизни тем, кто атаковал вражеские укрепления.
А тут заговорили орудия из глубины обороны врага и отдельные уцелевшие огневые точки переднего края. Гитлеровцы сопротивлялись отчаянно. Бой длился уже три часа, он достиг наивысшего напряжения.
В этот момент осколок вражеской мины ударил Соколова в грудь. Жгучая боль пронзила все тело. Сразу стало нестерпимо тяжело дышать. Из раны обильно потекла кровь. Делать перевязку на вершине березы невозможно. О ранении можно было сообщить на батарею. Телефонная трубка — вот она. Но когда подоспеет замена? А батарея будет пока молчать? Молчать в то время, когда требуется наибольшая точность и быстрота огня, когда надо расчищать путь пехоте…
Младший сержант Юрий Николаевич Соколов принял решение. сразу. Зажав рану левой рукой, он схватил трубку телефона правой и продолжал корректировать залпы батареи. Вызванная ранением заминка была так невелика, что на батарее ее и не заметили. Только голос артразведчика стал глухим и отрывистым.
Так Соколов сообщал артиллеристам цели еще сорок минут, сорок минут, из которых каждая доставляла ему невыразимые мучения. Но зато каждую минуту каждое орудие посылало по врагу от восьми до десяти тяжелых снарядов. И они летели все дальше и дальше, расчищая путь нашей пехоте. Матрос, остававшийся внизу, у березы, вдруг увидел, как сверху упала одна красная капля, вторая, третья…
— Ты, что, ранен? — окликнул моряк Соколова.
— Да. Больше уже не могу. В глазах темнеет.
Он попробовал спуститься, но, потеряв сознание, беспомощно рухнул на заботливо подставленные руки товарища.
Много времени спустя Соколов узнал, что именно на этом участке, под Шлиссельбургом, встретились, наконец, бойцы Ленинградского и Волховского фронтов. Блокада Ленинграда была прорвана. Главный калибр сработал до конца.
Добавить остается немногое. Через десять месяцев Соколов вышел из госпиталя. Врачи признали его годным лишь к нестроевой службе, и он стал военньш фотографом. Новая специальность пришлась ему по душе, он остался ей верен и после увольнения в запас. Он работает в Москве, здесь живет его семья. Но день окончательного снятия блокады — 27 января — он обязательно проводит в Ленинграде среди старых боевых друзей.
Все они занимаются такими же мирными делами, как и Юрий Соколов. Его прежний командир, полковник Барбакадзе, ушел в запас. Встречаясь, говоря о боевом прошлом, вспомнили как-то друзья и того гитлеровского летчика, что искал самую большую пушку, посмеялись.
Не знали фашисты, что советские люди сильнее орудий самого большого калибра.
РАЗГОВОР О СМЕЛОСТИ
Нарастающий стремительный свист, тяжелый треск разрыва — один, другой, третий — и начался очередной обстрел блокированного гитлеровцами Ленинграда. Люди по улице шли равнодушные, ко всему привычные, не убыстряя шагов и не оглядываясь. Гулкие, гремящие удары то с невыносимой методичностью следовали один за другим, то сливались в яростный рев сорвавшегося с цепи тупого, бесноватого зверя.
От близкого разрыва жалобно зазвенели стекла. И снова свист, томительный и острый. Плечистый моряк плашмя бросился наземь и, казалось, слился с мостовой. Женщина в обвисшем платье брезгливо процедила:
— Тоже — защитник, герой. А еще моряк.
И, презрительно поджав губы, не спеша поплелась дальше.
Загремели наши орудия, и обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Моряк поднял голову. Никто из прохожих не лег на землю, не укрылся. Он один лежал на асфальте. Моряк вскочил с багровым лицом, кинулся было вдогонку за худой женщиной, хотел ей что-то сказать, потом махнул рукой и свернул в первый попавшийся переулок.
Несколько дней спустя я стоял рядом с этим моряком на площадке кронштадского форта Первомайский. С неба на голову падала морская мина. Мина была на парашюте. Ее только что сбросил пролетевший над фортом Ю-88.
Над гладким, спокойным морем лежала белая северная ночь. Небо на западе еще оставалось розовым. Розовым был и туман, и дальний берег. Там что-то горело. И со всего необъятного простора моря, с берега и с форта в небо струились цветные струи голубых, зеленых и алых огней трассирующих пуль и снарядов. Там, где они сходились, быстро вспыхивали острые звездочки разрывов. Между ними, растворяясь в серебристом свете белой ночи, бродили молочные полосы прожекторов. Все это было похоже на великолепный фейерверк. Не верилось, что эти струистые огни —огни войны и смерти.
По «юнкерсам» били зенитки форта, били береговые батареи, ближние и соседние форты и наши сторожевые суда. Над морем стоял тяжкий грохот орудий и гул моторов.
«Юнкерсы» отстреливались, метя в прожекторы и зенитки. «Юнкерсов» было много, они возникали в свете прожекторов, как толстые ядовитые жуки, прилетевшие на веселый праздник света. Гитлеровцы пытались минировать залив, сбрасывая мины с воздуха.
Мина падала медленно. Болтаясь на парашюте, она походила на коротенького человечка, который нелепо барахтался в небе под дамским зонтиком.
Широко расставив ноги, задрав голову, военком форта батальонный комиссар В. Ф. Суворов разглядывал опускающуюся мину с явным равнодушием.
— Да, — сказал он, — в этой килограммов триста будет.
И столько спокойствия было в его словах и всей его фигуре, что ни у кого не могло и мысли зародиться об опасности. Как-то слишком уж трудно представить после этого замечания, что через несколько мгновений всех нас может стереть с лица земли оглушительный взрыв.
Все же зенитчики, деловито прикинув дистанцию, живо крутанули пулемет, намереваясь дать по мине очередь.
— Отставить! — властно скомандовал военком.
Пулеметчик, вытирая пот с веснушчатого лица, глянул на него с откровенным недоумением.
— Продырявите парашют, тогда наверняка свалится на головы, — пояснил военком. — А так ее ветерком на море сдует. Тогда и действуйте.
Несколько минут спустя мина болталась уже над водой. Пулеметчик изготовился и дал яростную очередь. Парашют вдруг смяк, вытянулся — и мина стремительно шлепнулась в море. Матрос немедля послал в нее еще одну очередь.
Огромный лохматый столб воды как бы нехотя поднялся и, разрастаясь в ширину и высоту, застыл над морем фантастическим деревом. На мгновение он вспыхнул изнутри соломенно–желтым пламенем, потом стал седым, пепельным, и лишь когда взметнувшаяся в море вода начала так же медленно оседать, до нас донесся тяжелый удар. Мина была уничтожена.
Налет «юнкерсов» продолжался долго. Он повторился и на следующую ночь. Потом гитлеровцы стали сочетать сбрасывание мин с бомбежками с воздуха и артиллерийскими обстрелами с берега. Военком успевал всюду, где только могло понадобиться его присутствие, и в первую очередь там, где были менее опытные, менее обстрелянные командиры и краснофлотцы.