Чтение онлайн

— Здравствуйте, как поживаете? — и улыбается.

«Ах ты, — думаю, — жабья морда, где ты нашему языку научился?» Говорит понятно, только с мяуканьем в голосе. Ни дать, ни взять — кота по–русски говорить обучили.

Начал он с подходом: «Ничего, мол, плохого вам не сделаем, но как вы есть пленные, то на вопросы отвечать должны». И стал он тут нам разные военные вопросы задавать: и кто мы такие — матросы с кораблей или морские пехотинцы, и сколько нас высадилось, и какое у нас вооружение, и есть ли тяжелые минометы…

Я молчу, только зубы стискиваю, а Федор мой пыхтел, пыхтел, да как пошлет его ко всем родителям до седьмого колена включительно. Я не выдержал и от себя еще добавил. У майора аж усы ершом встали. «Ежели, — говорит, — упорствовать будете, то нехорошее с вами сделаем, а своего добьемся».

И с этими словами как двинет меня сапогом. Украсил он меня основательно, — Жуков погладил свой синяк. — Засуетились тут японцы, на потолочную балку веревку закинули, — дыбу готовить стали, две свечки зажгли, ножи вытащили. Ну, думаю, держись.

Тут майор запел снова: мы вас вылечим, в госпиталь поместим, денег дадим, жить хорошо будете.

Заметил он, что Федор сухие губы облизывает, и предлагает: «Русский человек водку любит, у нас водка — саке есть. Вкусная водка! Сколько хочешь водки дадим…»

Подали ему громадную бутыль, литра на два, он нам ее показывает, хвалится: «Хорошая водка!».

Вот, думаю, окаянный, и долго он нас донимать будет? Лежу я на полу, и слышно мне, как наши пушки бухают. Недалеко наши!

По стенам тени бегают. От свечей чучела будто оживают, из углов бельмами светят, на меня скалятся, точно вот–вот бросятся. Гляжу и глазам не верю — впрямь одно чучело зашевелилось. Поползли по шкуре у меня мурашки. А майор стоит и водкой дразнится. И вдруг, братцы, вижу — протягивает чучело сверху лапу, берет у него бутыль, а потом ка–ак размахнется да как даст этой бутылкой майору по черепу. Майор так кулем и шмякнулся.

Что тут произошло — описать невозможно. Я и то думал, что ума решуся. Завыли японцы — и в двери. А чучело рычит, прыгает, руками трясет. Потом вынуло из-под полы автомат и давай японцам вслед строчить. У меня враз все на место встало. Раз стрельба пошла — это уже легче, это дело знакомое. Срывается тут этот черт с автоматом с места, режет на нас веревки и говорит: «Вы, братцы, тут вооружайтесь чем попало, а я им еще жару поддам». Выскочил на двор, пострелял еще и возвращается.

— Семочкин? — не выдержал старшина.

— Он самый, — согласился Жуков. — Потом Семочкин нам объяснил: как ударило нас миной, он и решил, что убиты мы оба, а как увидел, что японцы нас потащили, следом пробираться стал.

Сам он росту мелкого, а на полях кругом гаолян растет такой, что на лошади заезжай — и то не увидят. Где другое что посеяно — бобы или еще что, там по–пластунски пробирался. Извозился в пыли, ободрался — мать родная не узнала бы.

У самого села едва не попался. От гаоляна отполз далеко, подаваться назад уже невозможно было, он и рискнул в храмину прошмыгнуть. Ну, а внутри очутился — вроде к себе в театр попал. Как услышал, что японцы туда идут, поскорее в халат завертелся, маску надел и стал за идола. Спрашивал нас потом: «Очень красивый я был? Вот бы вечерком в парке прогуляться». Всегда у него на уме черт знает что такое. Просто невозможный характер у человека.

Жуков замолчал и стал сосредоточенно скручивать новую папиросу. Но слушатели на этом успокоиться не могли.

— Что же дальше было?

— Дальше? — переспросил Жуков и нехотя добавил: — Убрались мы оттуда, конечно, побыстрей, а к рассвету были у своих.

На веранде наступила задумчивая тишина. Ее нарушили твердые шаги в коридоре и раздавшийся за дверями сочный командирский басок:

— А где тут мои матросы?

Бойцы по привычке вскочили, вытянулись по стойке «смирно». Дверь раскрылась, и в ней показалось улыбающееся лицо низкорослого рыженького моряка.

— О, чтоб тебя! — взревел Пименов, впопыхах ступивший на больную ногу.

— Ну, вот, возьми его за рубль за двадцать, — просиял Жуков. — Знакомьтесь: Семочкин, — и укоризненно покачал головой: — Нет, невозможный у тебя характер, Семочкин, прямо невозможный!..

Утром 18 августа 1945 года капитан-артиллерист Бурмистров нес боевую вахту на крупном танкере, стоявшем на рейде Владивостока. Делать ему было абсолютно нечего. Война с императорской Японией фактически окончилась. Наши войска сломили сопротивление хваленой Квантунской армии микадо, насчитывающей свыше миллиона штыков. Все опорные пункты японской военщины в Манчжурии были нами заняты. В Японском море господствовал советский Тихоокеанский флот. Сообщение японских армейских частей на азиатском материке с Японией было парализовано. В воздухе также полностью господствовала советская авиация. В такой обстановке даже командующий Квантунской армией, слывший одним из самых воинственных и твердолобых представителей японской военщины, согласился сложить оружие. Безоговорочная капитуляция всей японской милитаристской машины была вопросом дней. Наступал долгожданный мир.

Настроение у всех во Владивостоке было праздничное. Да и погода в тот день выдалась чудесная, — ясная, солнечная, теплая. По небу плыли легкие облака, — чувствовалось, что ясная теплынь простоит долго.

Капитан был настроен на празднично–философский лад. Уходила куда-то в прошлое висевшая над городом, над всей его родиной угроза бомбежек, пожаров, бессмысленных разрушений и человеческих жертв. В такой чудесный сияющий день они были бы особенно нелепы, Владивосток, как говорится, слава богу, избежал вражеских налетов. Воздушные тревоги, которые в нем объявлялись, бывали только учебные. Ни одной бомбы не пало ни в городе, ни в его окрестностях. И в этом, в какой-то степени, была и его заслуга: зенитчики на суше и море надежно оберегали все воздушные подступы к городу и бухте Золотой Рог. За время войны ни один воздушный пират здесь и не рисковал показываться.

Зенитной артиллерией были вооружены и некоторые крупные суда дальневосточного торгового флота. Опыт войны с гитлеровской Германией показал, что безоружные торговые корабли становились излюбленной жертвой фашистских воздушных пиратов, топивших даже плавучие госпитали. Поэтому танкер, на котором находился Бурмистров, в первые же дни войны с Японией был вооружен зенитками, расположенными на носу и на корме корабля. Капитан танкера, бывалый моряк Зайцев, очень этому обрадовался.

— Если уж пропадать, так с музыкой, — говаривал он. — Вы уж постарайтесь, в случае чего.

Бурмистров отвечал многозначительным кивком головы.

Вскоре между зенитчиками и экипажем танкера установилась тесная дружба. Зайцев предложил капитану Бурмистрову располагаться в его каюте. Всем зенитчикам отвели самые лучшие помещения. Моряки неизменно приглашали артиллеристов к своему столу. Те поступали так же, и коки обеих команд старались превзойти друг друга в своем искусстве.

Командир корабля просил зенитчиков подучить экипаж танкера обращению с зенитками или хотя бы тому, как помогать артиллеристам. Учения и боевые тревоги проводили только совместно.

«Все это скоро должно окончиться, — подумал Бурмистров, окидывая взглядом палубу танкера. — Зенитки с корабля, конечно, снимут, перевезут на берег. Да и там против кого они могут понадобиться?». А что он будет делать? Учить молодых зенитчиков и учиться сам? Как он делал все эти годы?..

За годы бесконечных учений и тренировок Бурмистров достиг такого совершенства, что, кажется, мог бы попасть из пушки в пятак. Его хвалили, ставили в пример другим. А на кителе был по–прежнему значок Отличника Военно–Морского Флота — и только.