Главный приз
Шрифт:
— Вы оба свихнулись, — сердито и немножко смущенно буркнула Юлия. — Свихнулись и договорились свести с ума и меня. Ну, кто едет в круиз, чтобы найти мужа?
— Все только затем и едут, — серьезно ответил отец и вдруг хитро подмигнул: — Не веришь мне — спроси Валерию. Она знает. А зачем еще ехать в какой-то дурацкий круиз? Круиз сам по себе — ужасно утомительное и бестолковое дело.
Глава 5
Правда, до чего все это утомительно. Жарко, душно, а тут еще Катерина с мужем помирилась, и теперь придется оставаться в купе с этим длинным-стриженым-зубастым. Нет, вообще-то он нисколько не противный и, оказывается, никакой не бамбук московский, а вполне нормальный мажор, и даже врач, и даже психиатр, и даже детский. И говорит хорошо, и смеется тихо, и ест как крокодил — любо-дорого смотреть, как метет все подряд, да похваливает, да пальцы облизывает. Вот только зачем он утром притворялся, что спит? И когда он проснулся, интересно, — до того, как она вышла из купе, или после того, как вернулась? И как это она, вставая, не заметила, что рядом — не Катерина, а Виктор? Фу, неловко как…
Юлия, отправившись за чаем, спросила проводницу Леночку, нет ли свободного купе или хотя бы другого свободного места — рядом с женщиной. Оказалось — нет. Оказалось, что вагон заполнен как никогда. Оказалось, что все до одного едут до самого конца, как сговорились. Да еще, похоже, многие между собой знакомы — ну, понятно, одна тусовка, все до того крутые, до того навороченные… Почти всю ночь пили и друг к другу в гости ходили. Теперь, может, не скоро очухаются. Может, хоть день спокойно пройдет. Кажется, явных авторитетов среди пассажиров нет — и на том спасибо.
Ну, ладно, и на том спасибо. Ох, тень под яблонькой в саду… Сейчас бы туда — и книжку в лапы. Вот это был бы отпуск! Или еще можно было бы сходить со старшими детьми на пруд, побарахтаться в теплой стоячей воде, делая вид, что это не ты их плавать учишь, а они тебя. А еще можно было бы взять Машу-младшую в большое путешествие в соседнюю рощицу, там до сих пор прорва всякой живности — и ежи, и птицы, и зайцы, а доктор Олег говорил, что даже лису видел. Вот бы Маша радовалась!
— Вы о чем думаете?
Юлия подняла глаза от своего рукоделия и встретилась взглядом с Виктором. Глаза у него были почему-то удивленные-удивленные, и слабая удивленная улыбка бродила по четко очерченным губам. Она что, сказала что-нибудь? Они так долго сидели молча, что Юлия забыла о его присутствии.
— Я думаю об одной маленькой девочке, — не сразу ответила она. — Я что, подумала что-нибудь вслух?
— Нет. — Виктор смотрел все с тем же удивлением. — А кто эта девочка? Вы так улыбались… Я передать не могу! Наверное, это очень хорошая девочка?
— Очень хорошая, — подтвердила Юлия. — Ее зовут Маша-младшая. Она недавно говорить начала. И оказалось, что Маша-младшая очень умненькая, очень веселая и здоровенькая девочка. И такая ласковая! И ей все интересно. И она ничего не боится.
— Не боится? Наверное, потому, что маленькая еще. Дети обычно ничего не боятся. Страху их учат взрослые…
— Да, наверное.
Юлия опять уткнулась в вышивание. Он, конечно, кругом прав. Знал бы он, до какой степени прав… Маша-младшая — едва ли не единственная из всех девяноста семи детей, которую взрослые не успели научить страху. Ее вообще ничему не успели научить. Когда Маша появилась в интернате, она не говорила, не умела пользоваться горшком, не умела спать на кровати — все время сваливалась, пока сетку не натянули… Ложкой она тоже не умела пользоваться, совалась в тарелку мордашкой, как котенок, или вылавливала куски руками. Она пришла в интернат сама в начале марта, по раскисшей весенней дороге, и была завернута в кусок драного шерстяного одеяла, перевязанного веревкой, и полиэтиленовые пакеты поверх накрученных на ноги старых газет… Даже видавшие виды старые несентиментальные нянечки баба Настя и Антонина Ивановна скрипели зубами и шепотом богохульствовали, когда распутывали всю эту, с позволения сказать, одежду, и сразу бросали в печь, готовили ванну, выбирали полотенца помягче и поновее, распечатали новый кусок лучшего мыла… Когда ребенка распаковали, тогда и выяснилось, что это — Маша и ей два с половиной года. Это было написано у нее на животе очень черным карандашом — похоже, косметическим. Если бы не эта надпись, никому бы и в голову не пришло, что девочке два с половиной года. Она была крошечная, тощенькая, с редкими тонкими волосиками на слишком большой для ее роста голове, да еще так неуверенно ходила, что даже удивительно, как добралась одна… Ну, наверное, все-таки не одна — по крайней мере, в Хорусь ее кто-то привез, это ясно. Но когда доктор Олег заметил ее на дороге метров за сто до интерната, она была уже одна и целеустремленно топала по стылой слякоти, путаясь в своем одеяле, спотыкаясь о собственные ноги, и пока сообразили, что это маленький ребенок, пока до нее добежали, она уже успела пройти треть пути. Она сразу пошла на руки к доктору Олегу, не протестовала, когда он начал закутывать ее в свою куртку, на вопросы ничего не отвечала, только сопела, улыбалась и показывала пальцем в сторону интерната. Всем встречающим ее на крыльце она тоже радостно поулыбалась, и так же охотно пошла на руки к бабе Насте, и не проявила никакого беспокойства, когда ее раздели и сунули в ванну, только все с интересом трогала руками, ко всему принюхивалась и, наконец, потащила кусок земляничного мыла в рот.
— Чтоб они провалились! — злобно сказала Антонина Ивановна, отбирая у ребенка мыло, и все поняли, кого она имеет в виду. — Она же мыла раньше не видала! Ах ты боже мой… Да чтоб же они провалились совсем, твари подлые! Настя, иди, приготовь чего-нибудь вкусненького, я сама домою. Она же и голодная еще…
— Полстакана кипяченого молока и сухое печенье, — вмешался доктор Олег, внимательно наблюдавший за ребенком. — А лучше — чай с молоком и сухарик. Ничего сладкого пока… Хотя — нет, ложечку меда можно.
— А-а-ах! — выразительно сказала Маша-младшая, сияя глазами и улыбаясь во весь рот, когда попробовала чай с молоком и медом.
— А-а-ах! — еще выразительнее сказала она, с восторгом разглядывая себя в зеркале — чистенькую, чуть порозовевшую после купания и завтрака, завернутую в огромное пестрое махровое полотенце.
— А-а-ах! — с изумлением сказала она, увидев принесенную ей в изолятор куклу — довольно старую и потрепанную, надо признать. И мгновенно уснула, нежно прижимая куклу к себе.
Маша-младшая радовалась всему — жиденькому, чуть сладкому чаю с молоком, белому сухарику, цветастой футболке с Юлькиного плеча — подходящей одежки меньшего размера сразу не нашлось, — и слишком большой для нее кровати в изоляторе рядом с кабинетом доктора Олега, и коту Челленджеру, который в общей суете как-то сумел просочиться в изолятор и даже успел влезть к Маше на кровать и поточить когти об одеяло, пока его не прогнали.
Маша радовалась всему и ничего не боялась. Даже когда доктор Олег мазал йодом какую-то подозрительную полузажившую ссадину у нее на локте, Маша не хныкала и не сопротивлялась, только сопела, пыхтела, отворачивала мордашку и зажмуривалась, а когда доктор Олег залепил ссадину пластырем и немного виновато сказал: «Ну, вот и все», — она опять заулыбалась, засияла глазами и совершенно неожиданно очень взрослым, снисходительным и покровительственным жестом похлопала доктора Олега по плечу маленькой ладошкой… И в детской поликлинике, куда ее отвезли через неделю, чтобы сделать анализ крови и рентген, Маша удивила врачей терпеливым отношением к боли и бесконечной доброжелательностью даже к тем, кто эту боль причинил. И первое, что услышали от нее после ее выразительного «А-а-ах!», были слова «хорошо», «молодец», «спасибо», «люблю»… Через месяц она уже хорошо говорила — немного, но очень чисто, правильно и до такой степени рассудительно, что хохотала даже всегда мрачноватая Антонина Ивановна…
— А вам эта девочка кто?
Опять она про соседа забыла. Что-то он уж очень любознательный… Вон как смотрит, прямо даже с жадностью. Впрочем, он же детский врач. Возможно, профессиональный интерес. Вспомнить бы — что она ему рассказывала об интернате? Да нет, не рассказывала ничего такого, чтобы он профессионально заинтересовался.
— Маша — наш самый младший ребенок, — осторожно сказала Юлия. — Она совершенно здорова.
— Я так понял, что у вас нет детей, — чуть растерянно заметил Виктор, не отрывая взгляда от ее лица. И взгляд у него был какой-то… С таким взглядом не детским врачом работать, а следователем по особо опасным делам.
— Это не мой ребенок. Это наш ребенок. — Юлия вздохнула, помолчала, соображая, надо ли вообще объяснять что-нибудь случайному попутчику, и решила, что не надо. — Катерина проснулась, кажется. Сейчас я им поесть приготовлю… Они, случайно, не вегетарианцы? А то у меня копченая ветчина есть, домашняя. Чаю попросить? Или они кофе будут?
— О господи, зачем все это? — Виктор даже смутился и рассердился за это на себя. — Я хотел сказать — Катька уже большая, она и сама, наверное, что-нибудь приготовит. Юлия, вы так себя ведете… как заботливая мать, честное слово… То есть…
— Угу. Как бабушка, — серьезно подсказала Юлия и отложила вышивку. — Пойду все-таки чай возьму. Вы на стол накроете? Вот в этом пакете — салфетки и посуда. В коробке — остальное. С термосом осторожнее, у него крышка туговата.
И она ушла, на ходу повязывая голову неизвестно откуда взявшейся косынкой. Виктор сидел и смотрел на закрывающуюся дверь до тех пор, пока не встретился взглядом с собственным отражением во вмонтированном в ней зеркале. Минуту он внимательно разглядывал этого странного типа, остриженного почти наголо, загорелого до такой степени, что глаза на темном лице казались почти белыми. И взгляд какой-то дикий — не то как у охотника, который прицелился в зверя, не то как у зверя, в которого прицелился охотник… Вылитый уголовник, вот ты кто. И прическа твоя красноречивая, и загар твой, скорее всего, на лесоповале приобретен, и взгляд твой, конечно, попадает под какую-нибудь статью Уголовного кодекса. И ничего удивительного, что девушка с тобой так замкнута и насторожена… Держи себя в руках, дипломированный психоневролог. Во-первых, почему тебя так трогает замкнутость и настороженность чужой жены? А во-вторых, она совершенно не замкнута и абсолютно не настороженна. Она держится очень спокойно и естественно, и делает что хочет, и говорит что хочет, а если и не говорит того, что тебе хочется узнать, так это просто потому, что ты ей не интересен. И все, и не будем прятать голову в песок.