Чтение онлайн

— Вот видишь, — сказала мама Нина со значением. — А я тебе что говорила?

— А что ты мне говорила? — изумилась Юлия, но тут же, уловив на лице мамы Нины знакомое упрямое выражение, которое всегда сопровождало разговоры о замужестве и детях, торопливо выскочила из дому.

И зачем она разоткровенничалась? Теперь мама Нина и вовсе не отпустит ее душу на покаяние. И так целую неделю, с самого возвращения Юлии, мама Нина сто раз на дню заводит разговоры об этом дурацком круизе, и каждый такой разговор виртуозно сводит к Виктору. И как она догадалась? Ведь дядя Сережа о Викторе всего пару слов написал, не больше, чем о Гиви, или о своем старпоме, или об этом богатеньком… как его там?.. Юлиан Романович. Или Роман Юлианович? Так нет — мама Нина вцепилась именно в Виктора. Вынь да положь ей все подробности.

А вот подробности вспоминать Юлия как раз и не хотела. Она никак не ожидала, что окажется так тяжело вспоминать все это, и придумывать, что было бы, если было бы не так, как было, а как-нибудь по-другому. Она — стыдно признаться! — не спала по ночам, стараясь забыть то ошеломляющее впечатление, которое произвел на нее его единственный поцелуй. А если засыпала — ей снилось, как он ее целует. Вот стыдобища, а? И ведь совершенно ясно, что для него это — незначительный эпизод, еще один, причем необязательный, опыт в и так богатой практике… Поцеловал — и молча смотрит. Наверное, ждал ее реакции. Интересно, чего он ждал? Скорее всего, не того, что она сделала. Ну, в конце концов, откуда ей знать, что она должна была сделать. Не кидаться же ему на шею с криком «Твоя навеки!»… Ежу понятно, что всякие там «навеки» ему даром не нужны. Это он более чем убедительно на следующий же вечер продемонстрировал.

Забыть, забыть, забыть! Плюнуть и забыть. Забыть и плюнуть. Пошлые курортные романы не для нее. И она — не для пошлых курортных романов. У нее и так жизнь насыщена всякими-разными событиями, и если не всегда радостными, так, по крайней мере, — настоящими. Незачем ей эти игрушечные страсти-мордасти. Не нужны ей эти преуспевающие красавчики, у которых одно на уме… И вообще ей никто не нужен. Кто ей нужен, тот у нее уже есть — папа, мама Нина, Машка… и вообще много хороших людей. И все, и хватит уже об этом… А то до того дошла, что не только мама Нина, но и посторонние люди интересуются, что это она такая нервная.

Кстати, о нервах. Совершенно не обязательно показываться на глаза Машке в таком растрепанном состоянии. Цыпленок на удивление чуткий товарищ, чуть что — сразу глаза нараспашку: «Ю-и-я! Ты селдишься или пла-а-ачи-и-ишь?»

Юлия свернула с дороги в запущенный, давно брошенный сад, нашла знакомую прогалинку в разросшейся малине, где лежало толстое и старое, отполированное временем бревно, уселась на него, удобно опираясь на ствол пробившейся из-под бревна березки, и уставилась в светлое безоблачное небо, настраиваясь на мысли о Машке. Конечно, обо всем об этом надо было думать раньше. Еще до поездки в этот проклятый круиз… Надо было думать с самого начала, в первый же день, когда Машка к ним притопала. Может быть, сегодня уже все было бы решено, и незачем было бы метаться, доказывая всем этим чертовым инстанциям очевидные вещи. Вот странно: почему это именно совершенно очевидные вещи совершенно невозможно доказать? Ладно, не будем пока отчаиваться. Может быть, доктор Олег что-нибудь придумает. Доктор Олег в этом профессионал. В любом случае она Машку не отдаст.

Главное — ведь не нужна Машка больше никому! Если бы она не появилась в Хоруси, так никто из этих инстанций о ней и не знал бы ничего, и слыхом не слыхивал бы! А тут — ишь как судьбой ребенка озаботились… Видите ли, слишком она маленькая для интерната. А для дома ребенка — в самый раз. Знаем мы эти дома. Нет, не отдаст она Машку. Что-нибудь придумает.

Юлия посидела еще, с усилием вгоняя себя в обычные рабочие параметры, поднялась и решительно зашагала к интернату. Нечего время тянуть. Да и Машку она давно уже не видела. С самого утра.

— Ю-и-я! — Маша-младшая выпустила из рук Челленджера, полудохлого от жары и от бурного проявления Машкиной любви, и бойко затопала навстречу Юлии, растопырив руки и показывая в улыбке все свои мелкие и редковатые зубки. — Ю-и-я! Я тебя любу!

— И я тебя люблю. — Юлия села на пол перед Машкой, поймала ее в объятия и мягко свалилась на спину, делая удивленное лицо. — Ох! Ты опять выросла! И такая сильная стала! Хорошо кушаешь, да? А почему ты здесь одна?

— Нет! — энергично сказала Машка. — Я с кошем. Он ха-оший. Смотьи: кош-кош-кош-кош… Ви-ишь? Он умый-умый. Как я.

Юлия смеялась, слушая бойкую болтовню Маши-младшей, радостно вглядываясь в ее покруглевшее, порозовевшее веселое личико, с удовольствием ероша ладонью заметно отросший ежик мягких тонких волос… Интересно, у Виктора волосы жесткие или мягкие? В начале круиза у него был почти такой же короткий ежик, как у Машки сейчас… Тьфу, наваждение. С какой стати она сейчас думает о прическе Виктора?

— Цыпленок, а няня где? — Юлия поднялась с пола, подхватывая Машку на руки. — Мне на десять минут уйти надо. А потом опять к тебе вернусь. Пойдем к няне, побудешь с ней пока.

— Нет! — жизнерадостно заявила Маша-младшая. — Я с тобой. Няня там. Ушья за хаатом. Я няню у-онила.

— Почему няня ушла за халатом? — не поняла Юлия. — Как ты могла няню уронить?

Дверь открылась, и в комнату торопливо вошла Надежда Васильевна, на ходу натягивая белый халат поверх пестрого летнего сарафана.

— А, ты с ней, Юль, — с облегчением сказала она. — Слава богу. Я боялась ее одну оставлять — обязательно что-нибудь натворит… А выпускать отсюда — еще хуже. Это не тихий час будет, а я не знаю что такое. Почему хоть она днем никогда не спит, как ты думаешь? Все дети как дети, а эта — стихийное бедствие.

— Ну, ну, — примирительно сказала Юлия. Она не очень любила Надежду Васильевну, но связываться с ней и вовсе не собиралась. — Ребенок как ребенок. Просто энергии много. Машка призналась, что вас… уронила… Как это?

— А вот так, — раздраженно буркнула Надежда Васильевна. — Разбежалась — и под коленки. Ну, я и грохнулась. Чудо еще, что мимо нее… А на меня со стола кувшин с водой. Хорошо, что пластмассовый… Но мокрая — с головы до ног. Это она сейчас такая бандитка, а потом что из нее вырастет?

— Хорошая девочка вырастет, — сдерживая раздражение, сказала Юлия. — Ведь она ничего плохого не хотела… Правда, Цыпленок? Она вас очень любит, Надежда Васильевна.

— Любу, — с готовностью подтвердила Машка, сияя глазами и улыбаясь до ушей. — Ты ха-ошая. Касивая. Тепая-тепая. Я тебя любу.

— Да уж можно подумать, — заметно смягчаясь, проворчала Надежда Васильевна, стараясь спрятать улыбку. — Что-то мне никто не говорил, что я теплая-теплая… Юль, ты с ней побудешь? Хотя бы до конца тихого часа. А то мне сегодня еще постельное белье перебрать надо, да баба Настя просила с курами помочь. Не позволяет она ребятам кур ощипывать. Чтобы, значит, не видели, что едят тех, кого сами же и кормили… Педагогика. Ей — педагогика, а мне — лишняя работа. Побудешь с Марьей, Юль?

— Мне к доктору Олегу надо бы зайти… — нерешительно начала Юлия. — А, ладно, с Машкой зайду. Вы не знаете, он там не занят?

— Олег — и вдруг не занят? — хмыкнула Надежда Васильевна. — Да ты иди, он ради тебя и больного, поди, бросит.

Надежда Васильевна ушла, с заметным облегчением оставив Машку с Юлией. Юлия еще несколько минут повозилась с девочкой, а потом сгребла ее в охапку и отправилась искать доктора Олега — не сразу в его кабинет, а кружным путем, через теплицы, крольчатник, столярную мастерскую, потому что до конца «тихого часа» оставался еще целый час, и спешить было некуда, а бродить с Машкой на руках — это было такое занятие, которое любой нормальный человек стремился бы растянуть на как можно более долгое время. И еще она всей кожей ощущала возвращение. И даже не возвращение домой — хотя и дому своему радовалась до самой-самой последней клеточки сердца… Она ощущала что-то вроде возвращения к себе. Возвращение себя. Все возвращается на круги своя… Здесь был ее круг. И она с удовольствием бродила по своему кругу с чирикающей что-то радостное Машкой на руках, пока не наткнулась на доктора Олега. И конечно, ни в каком не в его кабинете, а в старом сарае, оборудованном для козы с ее двумя новорожденными козлятами. Доктор Олег был в старых, драных и линялых тренировочных штанах, в резиновых сапогах и в клеенчатом фартуке. Его голая загорелая спина блестела от пота, а и так светлые, да еще и сильно выгоревшие за лето волосы были встрепаны даже больше обычного. Доктор Олег стоял над лежащей на боку, крепко связанной козой Матильдой, шипел сквозь зубы от боли и, кажется, пытался укусить свой локоть.