Чтение онлайн

Адмирал Н.Г. Кузнецов вспоминал: «На XIX съезде партии и знаменитом после него Пленуме ЦК уже все видели, что происходит что-то неладное, что Сталин только подмахивает перечни постановлений правительства. "Тройки" и "пятерки" уже полностью заменили его в практической работе, не решая острых вопросов. В этом "окружении" не было слаженности. Мне приходилось наблюдать работу "тройки": Берия, Маленков и Булганин. Чувствовалось, что каждый тянул к себе, проворачивал то, что ему ближе. Государственного подхода не было. Этим они не помогли Сталину в конце его жизни, а, наоборот, оставили самое тягостное впечатление. Много решений было принято исходя из субъективных потребностей членов "тройки" или "пятерки". Каждый старался протолкнуть дела, которыми он ведал, отталкивая того, кто послабее. Были заметны и острые споры между ними, которые легко мог уловить опытный глаз какого-нибудь старого министра. Что бы произошло, если бы это тянулось долго, предсказать нетрудно. Самые острые проблемы, которые выдвигала жизнь в деле руководства страной, не решались, и никто не чувствовал ответственность за это».

В ночь с 1 на 2 марта у Сталина на даче произошло кровоизлияние в мозг (инсульт). 5 марта 1953 года, в 21 час 50 минут на 74-м году жизни он скончался. Его мумию 9 марта положили в мавзолее рядом с мумией Ленина. В хрущевские времена ее вынесли из мавзолея и перезахоронили в земле на Красной площади.

8 января 1937 года состоялась беседа Сталина с германским писателем Лионом Фейхтвангером. Фейхтвангер восторгался его личностью: «Сталин выделяется из всех мне известных людей, стоящих у власти, своей простотой. Я говорил с ним откровенно о безвкусном и не знающим меры культе его личности, и он мне так же откровенно отвечал. Ему жаль, сказал он, времени, которое он должен тратить на представительство. Это вполне вероятно; Сталин – мне много об этом рассказывали и даже документально это подтверждали – обладает огромной работоспособностью и вникает сам в каждую мелочь, так что у него действительно не остается времени на излишние церемонии. Из сотен приветственных телеграмм, приходящих на его имя, он отвечает не больше чем на одну. Он чрезвычайно прямолинеен, почти до невежливости, и не возражает против такой же прямолинейности своего собеседника. На мое замечание о безвкусном, преувеличенном преклонении перед его личностью он пожал плечами. Он извинил своих крестьян и рабочих тем, что они были слишком заняты другими делами и не могли развить в себе хороший вкус, и слегка пошутил по поводу сотен тысяч увеличенных до чудовищных размеров портретов человека с усами,

– портретов, которые мелькают у него перед глазами во время демонстраций… Всю эту шумиху он терпит, заявил он, только потому, что он знает, какую наивную радость доставляет праздничная суматоха ее устроителям, и знает, что все это относится к нему не как к отдельному лицу, а как представителю течения, утверждающего, что построение социалистического хозяйства в Советском Союзе важнее, чем перманентная революция».

В Большом театре 27 января 1939 года состоялась премьера оперы «Иван Сусанин» (сокращенный вариант оперы М.И. Глинки «Жизнь за царя»). Начальник охраны Большого театра А.Т. Рыбин вспоминал о событиях, предшествовавших премьере: «Главный дирижер С. Самосуд, режиссер Б. Мордвинов, поэт С. Городецкий, писатель М. Булгаков, художник П. Вильямс и балетмейстер Р. Захаров начали репетировать „Ивана Сусанина“. Задача состояла не только в том, чтобы вернуть на сцену гениальное произведение М. Глинки, но и показать патриотизм русского народа, при столкновении с которым неизбежен крах любой вражеской интервенции. Однако в Комитете искусств финал предложили ставить без „Славься“. Самосуд заявил, что без этого гимна не может быть оперы. Разгоревшийся спор достиг Кремля. Послушав репетицию, Сталин удивился:

– Как же так без "Славься"? Ведь на Руси тогда были князья, бояре, купцы, духовенство, миряне. Они все объединились в борьбе с поляками. Зачем же нарушать историческую правду? Не надо.

В первом варианте финала у Спасских ворот стоял макет памятника Минину и Пожарскому. Народ перед ними славил победу. Во втором варианте Минин и Пожарский выходили с народом из Спасских ворот. Посмотрев это, Сталин предложил, чтобы победители, в полном соответствии с историей, выезжали из ворот на конях. Дополнительно следовало поставить на колени побежденных шляхтичей, бросив их знамена к ногам победителей. Еще предложил сократить сцену, в которой дочь Сусанина Антонида и его приемный сын Ваня оплакивали на площади смерть отца. Сталин признал, что это – тяжкое горе, но оно – личное. В целом же весь русский народ одержал победу. Следовательно, пусть ликует как победитель!»

В 1990-е годы, когда историки, публицисты и политики с каким-то кровожадным сладострастием упивались ненавистью к «сталинской эпохе» (для большинства жителей России это время было не «эпохой сталинизма», а годами жизни их родителей, бабушек и дедушек), в противовес политическому лизоблюдству стали популярными легенды, возвеличивающие «пламенных революционеров» и их деяния. Так к 50-летию и 55-летию Победы появилось множество публикаций, где утверждалось, что в годы борьбы с фашизмом советские руководители, особенно высшие военачальники, открыто исповедовали православную веру, что на фронтах свободно совершались молебны, панихиды, крестные ходы…

«Из Владимирского собора вынесли Казанскую икону Божией Матери и обошли с ней крестным ходом вокруг Ленинграда – город был спасен». «Знаменитая Сталинградская битва началась с молебна перед Казанской иконой Божией Матери, и только после этого был дан сигнал к наступлению. Икону привозили в самые трудные участки фронта». «Чудотворная икона Тихвинской Божией Матери из храма Тихона в Алексеевском была обнесена самолетом вокруг Москвы. Столица была спасена». «Вся Россия молилась тогда. Молился даже Иосиф Сталин.

Об этом есть свидетельства». «Сталин, взяв митрополита под руку, осторожно, как настоящий иподиакон, свел его по лестнице вниз». «Наступило время возвращения веры на Русской земле».

Генералиссимус И.В. Сталин. Художник Федор Решетников

22 июня в четыре часа утра солдаты фюрера вступили на нашу землю. Пришли, как они утверждали, «спасать христианскую веру». Но в секретных «Политических задачах немецкого солдата в России» говорилось иное: «Существо Русской Православной Церкви заключается в том, что христианство в его закостенелой форме было воспринято идейно незрелым народом. Так возникли исключительная набожность и глубокая магическая вера в обряды. Православная Церковь на много веков задержала развитие русской культуры. За пределами Церкви не существовало умственной жизни: ни рыцарской культуры, ни гуманизма, ни ренессанса».

По прошествии восьми с лишним часов после начала войны митрополит Сергий, как и другие москвичи, из сообщения Молотова по радио узнал о ее начале. Семидесятипятилетний иерарх на этот раз не спросил разрешения у чекистов, сел за дребезжащую пишущую машинку и распухшими от водянки пальцами начал печатать обращение к православным братьям и сестрам.

Митрополита не расстреляли за самоволие. «Когда тревога – тогда до Бога», – наверное, вспомнил старую поговорку недоучившийся семинарист Сталин, и 3 июля 1941 года в его первом со дня начала войны обращении к народу вдруг прозвучали традиционные для христианина слова: «Братья и сестры».

Испуганные правители вдруг вспомнили и ввели в оборот полузабытые слова: патриотизм, славяне, мать-родина. Кремль стал сворачивать знамена Третьего интернационала и вспомнил Святую Русь. И фронт устоял.

Штаб полиции безопасности и СД докладывал высшему немецкому командованию о положении в Москве: «В критические октябрьские дни 1941 года резко проявился настрой населения против советского режима из-за несостоятельности советских органов власти, которые спасали себя, бросив население на произвол судьбы… Победные сообщения, постоянно распространявшиеся через прессу и радио, позволили советской пропаганде взять под свой политический контроль настроение населения… Советская пропаганда использует преимущественно национал-патриотические лозунги… В последние месяцы советское правительство все больше ограничивало мероприятия, враждебные Церкви. Все оставшиеся храмы были открыты, их посещает много народа. Регулярно проводятся богослужения, в которых звучат молитвы о свободе русской земли».

Фашисты считали необходимым покровительствовать Русской Православной Церкви, что, по их мнению, поможет усилению у русских антикоммунистических настроений. Оттого на территории оккупированных областей они открыли храмов больше, чем их действовало на всем оставшемся пространстве СССР. Но первый контрудар этой политике советские власти нанесли еще задолго до начала боевых действий. Нарком внутренних дел Л. Берия 20 сентября 1940 года докладывал Сталину: «Агентура НКВД СССР выяснила, что православная церковь на территории немецкого генерал-губернаторства в б. Польше пользуется покровительством германских правительственных органов…» Перенимая тактику фашистов, чтобы держать православие «в узде», Берия предлагает назначить в западные области Украины и Белоруссии своего экзарха (главу церковной области). «В качестве такого представителя, – информирует он далее кремлевского горца, – может быть назначен агент НКВД Ярушевич Б. Д., архиепископ Ленинградской епархии, под прикрытием которого целесообразно создать нелегальную резидентуру НКВД СССР для организации агентурной работы среди церковников как в Западных областях, так и на территории немецкого генерал-губернаторства… Одной из задач этой резидентуры поставить дискредитацию и постепенную замену нынешних руководителей Западных епархий».

Встреча героического экипажа. Художник Петр Мальцев. 1936

Из приведенного документа видно, что советское государство использовало Церковь лишь как орудие достижения своих политических целей. Потому-то и в годы войны на первый план был выдвинут все тот же митрополит Николай (Ярушевич), осуществлявший постоянную фискальную связь между государством и Московской Патриархией. Советские партаппаратчики после стольких лет активной борьбы с религией не могли, да и не хотели способствовать возрождению христианской веры, она им понадобилась лишь временно. Об отношении низовых политработников к религии пишет в своих воспоминаниях писатель Леонид Пантелеев, известный многим по повести «Республика Шкид».