Глаза падших
Шрифт:
— Лучше иди-ка к остальным, Изен. Солдат армии Логвуда заслуживает, по меньшей мере, этого. — Кердгар повернулся к Тулону. — Моя милость, однако, не распространяется на того солдата, стрела которого отняла у нас удовольствие видеть Логвуда. Где он, жрец?
— Она, господин, — поправил его Тулон. — Это была девка из беженцев. Ходили слухи, что она, дескать, отмечена Оксинтой, но среди солдатни каждая удача приписывается богине, — презрительно фыркнул он. — К сожалению, девка осталась в Магбуре.
Кашмирский предатель нахмурился.
— Сегодня меня постигло несколько разочарований, Тулон, — в голосе вроде не звучало гнева, но жрец побледнел.
— Кердгар Дэйтус, господин мой! — воскликнул Гуннар, на лице которого по-прежнему выражалось полное недоумение. — Я не понимаю…
— Это заметно, — согласился полководец и даже скривился от отвращения. — Жрец, ты задумал для этого дурня какую-то особую судьбу?
— Нет. Он твой.
— Я не могу даровать ему почётную роль жертвы, которую приберёг для солдат. Иначе, боюсь, у меня останется горькое послевкусие. — Кердгар Дэйтус ещё миг колебался, а затем вздохнул и небрежно взмахнул рукой.
За спиной у магбурского архонта взвился меч одного из тысячников. Клинок одним ударом снёс голову с плеч, так что она покатилась по земле. Боевой конь взбрыкнул и выскочил из круга солдат. Прекрасный зверь поскакал галопом к безоружным бойцам Магбура и принёс в самый центр толпы свою обезглавленную ношу.
С толикой хмурой насмешки я заметил, что труп Гуннара держался в седле с неведомой при жизни грацией, мотался туда-сюда, пока чьи-то ладони не взметнулись, чтобы остановить коня, а тело архонта не сползло набок, чтобы повалиться в подставленные руки.
В это мгновение я будто бы услышал чей-то смех. Далёкий, властный, дерзкий… Не совсем человеческий. Оглянувшись, быстро осознал, что он раздавался только в моём сознании. Что?..
Окрестности Магбура, взгляд со стороны
Железных кольев было более чем достаточно, но всё равно полтора дня прошло, прежде чем последнего, заходящегося криком пленника пригвоздили к последнему кедру из тех, что росли вдоль Магбурского тракта.
Десять тысяч мёртвых и умирающих солдат смотрели на широкую, удивительно ровную заснеженную имперскую дорогу глазами невидящими или непонимающими — разницы было немного.
Лейтенант Изен был последним: железные шипы вбили ему в запястья и плечи — высоко на залитом кровью стволе. Ещё несколько кольев прошли через лодыжки и мускулы с внешней стороны бёдер.
Сайнады не забыли и о противодействии магии: обвязали вокруг торса крепкую цепочку, с антимагическим амулетом — просто, надёжно, эффективно.
Такой боли волшебник никогда прежде не испытывал. Хуже было лишь знание того, что эта боль будет сопровождать его во время всего последнего странствия к окончательному беспамятству, а с нею — что ещё тяжелее — выжженные в памяти образы: почти сорок часов его гнали пешком по Магбурскому тракту, заставляли смотреть, как один за другим десять тысяч солдат становятся жертвами массового распятия. Цепь страданий, которая растянулась более чем на пятнадцать километров, и каждое звено в ней — десятки людей, тесно прибитых к высоким, широким стволам.
Бывший лейтенант онемел от шока, когда пришла его очередь — последнего солдата в человеческой цепи. Его подтащили к дереву, вздёрнули на подмостки, прижали к жёсткой коре, насильно развели в стороны руки. Он почувствовал сперва холод прижатых к коже кольев, а затем, когда молоток опустился, взрыв боли, от которой Изен непроизвольно опорожнил кишечник и начал извиваться на дереве в крови и нечистотах. Но самая великая боль пришла, когда подмостки выдернули и весь вес тела лёг на вбитые шипы. До этого момента он и вправду верил, что познал предельную агонию, доступную человеку.
Он ошибался.
Вечность спустя, когда бесконечный вопль изорванной плоти затопил в нём всё остальное, откуда-то поднялась прохладная, спокойная ясность, и в угасающем сознании пронеслись мысли — несвязанные и несвязные.
'Гисилентилы вырываются из своей темницы. Боги, почему я об этом вообще теперь думаю? О вечности, которую они там провели… Мне ли не плевать? Кто они мне? Кто вообще хоть что-то для меня значит? Силана? Джаргас? Анселма? Даника? Им будет лучше без меня. Воскресну ли я, когда снова умру? Вновь окажусь на той поляне с порталом или обрету забвение? Обрёл ли я ультиму или это была одноразовая акция спасения? Наверное лучше просто уйти. Время воспоминаний, сожалений и осознаний миновало. Пойми же это, глупый верс. На той стороне… они все ждут меня там. Ребята из Полос, Маутнер, Килара, Грайс, Фолторн, Гаюс с генералом Эдли, и Райнаб Лодж, и Сэдрин с Дунорой. А ещё Ская, Ресмон и Люмия. Я ухожу из этого мира туда, где ждут старые спутники и друзья.
Так говорят жрецы.
Это последний дар. Хватит с меня этого мира, ибо я устал от него. Устал…'
Перед его внутренним взором возникло странное лицо. Фантастически красивая женщина, чьи глаза пылали бесконечной тьмой. Лицо, которое он никогда не видел прежде, но сразу понял, кто это.
Гис. Один из них. Женщина, если можно так сказать. Но что она хочет? Почему в этих нечеловеческих глазах такая радость? Радость лицезрения, постепенно переходящее в мучительное сострадание. Сострадание, которого Изен не мог понять.
«Зачем горевать, гисилентилу? Разве они не должны радоваться всем людским страданиям? Разве не должны они быть чудовищами, которые использовали людей для своего наслаждения? Или это сочувствие тому, кто как и она, оказался скован в ожидании смерти?»
Перед взором мага пронеслась старая сцена соития со жрицей культа Амманиэль. Тогда, ещё в Кашмире, когда он только добирался до Нанва.
«Избранный!» — услышал он голос, великолепный, как и его обладательница.
«Так это тебе я был посвящён? — улыбка против воли искривила лицо юного волшебника. — Какая… ирония судьбы… На пороге смерти я узнаю… что был… посвящён гисилентилам…»
Мысли крутились в его голове, понемногу затихая.
«Я вытащу тебя!» — снова этот голос. Она продолжила говорить, что-то про измерения, про проходы и какие-то червоточины. В голове Изена всё расплывалось. Путалось.
«Я не буду мучиться вечно, как ты, — постарался мысленно проговорить маг. Получалось плохо. — Я не вернусь сюда, не буду вновь переживать все страдания, которые терпит смертный при жизни. Скоро смерть примет меня в свои объятия. Я уверен в этом… Уверен… Не нужно горевать, Амманиэль, твой избранный получит свою награду».