Глаза ворона
Шрифт:
— Во дает, сказочник! А мы-то уши поразвесили.
— Ага, ты больше пьянчуг в кабаках слушай, они тебе еще не то наплетут!
— Во-во, лишь бы еще кружку поставили!
— Тьфу! Черное белым назовут, а белое — черным!
Мастер Ар смеялся вместе со всеми, только его глаза, которые Токе видел сквозь огонь, не смеялись. Языки пламени отражались в них, так что зрачки Каева господина казались алыми, как озера расплавленной лавы.
— Кстати, о королях и коронах, — коснулся струн своей лютни Аркон. Смех постепенно стихал, уступая место ее мелодичным переборам. — Я слыхал одну песенку от двух заезжих менестрелей. Они пели на тан. Приятель перевел для меня слова, хоть в них, на мой взгляд, и не много смысла. — Опять вокруг костра покатился смех. — Но это уж вам судить. Мелодия хороша, да и песню эту, ручаюсь, вы еще не слышали. Хотите послушать балладу о некоронованных?
В ответ со всех сторон донеслись согласные возгласы: в караване любили лютню Аркона. Над костром поплыли полные прозрачной грусти звуки, и охранный запел:
Некоронованная станет королевой, Пусть на могиле еще невидим знак. Будущее распахивает веер, Прошлое сжимает его в кулак. Сестра с братом сойдется, Потерянный брат найдется.Токе нравилась печальная мелодия, хотя он, как и сам Аркон, не слишком понимал, о чем или, точнее, о ком шла речь в песне. Он глянул на Кая, но тот сидел в той же застывшей позе и смотрел в огонь. Взгляд Токе случайно скользнул по золотых дел мастеру, и парня поразила произошедшая в нем перемена. Мастер больше не смеялся, даже ироническая улыбка исчезла с его губ. Гладкое лицо застыло непроницаемой маской; горящие, как угли, глаза ели Аркона. Почувствовав взгляд Токе, господин Кая откинулся назад, и его черты поглотила тень. А певец тем временем начал новый куплет:
Некоронованный вновь станет королем, Бродяга, в чьих глазах печаль, Чайка со сломанным крылом. Сказано: сталь точит сталь. Сестра с братом сойдется. Потерянный брат найдется. Мне — камень, и в камне меч, Мне — трон, на котором кумир, Не сумевший корону сберечь, Смогу ли сберечь этот мир? Бродящий по острому, как лезвие, замку, Правящий всем, кроме себя. Дикая роза дороже всего, что я есть. Просящий милостыню смелее меня. Мое отражение — демон, преследующий жизнь, В надежде стать тем, чем однажды был я. Сестра с братом сойдется, Потерянный брат найдется.Последние аккорды Арконовой лютни замерли в хрустальном воздухе. Токе снова глянул украдкой туда, где сидел Мастер Ар, но тот все еще скрывался в тенях. Место рядом с ним пустовало. Парень так замечтался под музыку, следя за полетом искр в ночное небо, что не заметил, как ушел Кай. Токе тоже поднялся. На него не обратили внимания в шуме голосов, просящих Аркона сыграть что-нибудь еще. Песня что-то размягчила в горце. Он хотел найти друга и поговорить.
В этот раз ему не пришлось прочесывать весь лагерь. Токе нашел Кая сразу за кольцом фургонов. Тот задумчиво стоял, глядя в пустыню. Горец тихо подошел и встал рядом. Луна убывала, и вокруг не было видно ни зги. На что было там смотреть?
— Хорошая песня, верно? Только слова непонятные…
— Там было что-то про дикую розу, не могу вспомнить, — к радости Токе тут же отозвался Кай.
— Да, как это… «Дикая роза дороже всего, что я есть. Просящий милостыню смелее меня». Трус, наверное, был этот некоронованный. И поделом, что потерял корону.
— Тогда я трус. У меня бы не хватило духу просить милостыню.
— Да ты что, Кай?! С чего бы тебе таким последним делом заниматься? Уж меч-то тебя всегда прокормит…
— Не сомневаюсь. Только тогда мне страшно будет взглянуть в зеркало.
— Слушай, с тобой все в порядке? Ты не заболел? — обеспокоенно спросил Токе, кладя руку на плечо товарища.
Плечо вздрогнуло под его пальцами, и в обычно ровном голосе Кая вдруг прозвучала мука:
— Нет, я не болен. Я просто… забыл розу.
— Да ты о чем? Послушай, брат, пойдем к кибиткам, ты сегодня весь вечер сам не свой, — попытался было увести приятеля в лагерь Токе. Но тот вырвал свою руку и повернулся к нему лицом:
— Ты прав. Я совсем не свой. Поэтому… держись от меня подальше, Токе, слышишь? Тебе нельзя со мной! — Пока Кай говорил, капюшон соскользнул с головы, открывая лицо. В его глазах блестели звезды.
Горец отшатнулся: так больно ударили его эти слова и этот взгляд.
— Тебя что, скорпион ужалил?! Или гайен бешеный укусил?! Ты не понимаешь, что говоришь!
— Не обижайся. Дело не в тебе, дело во мне. Я… — внезапно Кай замолчал, будто прислушиваясь к чему-то. — Я должен идти. Меня господин зовет.
— Я ничего не слышал, — пробормотал Токе, оглядываясь. Вокруг была только темнота. Когда он повернулся обратно, то место, где только что стоял Кай, тоже заполнила тьма.
ГЛАВА 8,
в которой на караван опускается меч
Много позже, оглядываясь на тот ночной разговор, Токе пришел к выводу, что все сказанное тогда Каем было попыткой защитить его; попыткой отвести в сторону меч уже нависшей над караваном судьбы. Но в тот вечер он чувствовал только горечь незаслуженной обиды.
Весь следующий день товарищ избегал его, и Токе, решив проявить гордость, оставил попытки вызвать его на разговор. Вскоре он позабыл о Кае, потому что Майкен наконец удостоила его вниманием, и все шло так, будто и не было вчерашнего мрачного вечера, когда парень чувствовал себя таким одиноким. А потом на них опустился меч.
Это случилось утром. Токе сидел на передке своего фургона и был положительно счастлив. Б о льшая часть пути до Церрукана осталась позади. Пока караванщики свертывали лагерь, ему удалось перекинуться парой слов с Майкен, и они договорились о встрече во время дневной стоянки. Парень насвистывал, то и дело поглядывая на солнце, словно пытаясь взглядом подтолкнуть ленивое светило на его медленном пути в зенит. Единственной тучкой, омрачавшей настроение Токе, было непонятное отчуждение Кая. Но переполненный любовью парень был уверен, что и это недоразумение скоро разъяснится.
Легкий на помине, Кай как раз появился откуда-то из головы каравана. Проезжая мимо золотых дел мастера, он едва заметно кивнул своему господину. Гренка заняла привычное место рядом с возком. Один кивок, одно маленькое движение, которому Токе обычно не придал бы никакого значения, которое бы даже не запомнил. Но в то утро внутренняя радость сделала его восприятие особенно острым, расцветив мир новыми красками и сделав выпуклыми мельчайшие детали. Он отчетливо запомнил этот момент и позднее многократно спрашивал себя: почему? И, когда ответ наконец пришел, он лишил Токе покоя.
Сколько раз потом он видел в ночных кошмарах невероятно медленное, как это бывает только во сне, движение черного капюшона вниз; взгляд невидимых глаз из-под его тени, встречающий тяжелый, как свинец, взгляд человека на вороном айране; тонкие алые губы, кривящиеся в довольной усмешке… Он открывает рот, чтобы что-то сказать, спросить о чем-то… и тут безмолвие разбивает грохот копыт, и все меняется: быстро, так быстро…
В облаке пыли мимо них пронесся на взмыленном коне Метик. Это могло означать только одно: что-то случилось. Токе привстал на передке, вытягивая шею, но не смог нигде разглядеть ничего подозрительного. В караване нарастало напряжение, люди перекликались, пытаясь выяснить, что происходит. Внезапно Метик возник прямо перед ним, едва сдерживая нервно грызущего удила коня: