Чтение онлайн

Посередине пекарни за длиннейшим узким столом сидела буйная молодёжь, двоюродные братцы и их товарищи-подростки со всей улицы. Подмастерье Филька, переложив свои обязанности на дворовых работников, брался за гармошку. Недалеко ушедший по возрасту от прочих ребят, Филька, развлекаясь, раскатывал кусок сырого теста и, вываляв его в муке, принимался гулять по головам помощников. У иного помоганца от усердия выскочит что-то подозрительное из носа и снова спрячется. Филька, завидя эти фокусы, подотрёт парню нос кусочком теста и, раскатав его в муке, под общий смех заготовит такой мастерский крендель, что это произведение искусства становится образчиком для всех.

Узнав как-то мою фамилию, пекарь рассказал историю.

– Шолохов? А знавал, знавал одного такого, лет десять тому назад… Я ему гирькой в висок угодил. Кем он тебе доводится? Горбатый, мелочной лавочкой торгует в городе?

Пришлось сознаться, что это мой крёстный, старший брат отца.

– Дура моя ночевать к нему ходила, на конфеты прельстилась, – продолжал пекарь. – Ребята смеялись. Вот один раз я их накрыл… Горбатый чёрт! Мало я ему тогда всыпал!

Простодушный пекарь несколько раз возвращался к этому событию, оно было мне известно с детства под видом ограбления.

Наговорившись, Михайло снова орудует у печки, теперь в его сильных руках узкая длинная лопатка, похожая на весло, он швыряет ею наши заготовки в печь и тут же, ловко поддев, достаёт готовую партию, выбрасывает в специальное корытце с медовой водой, после чего крендели делаются румяными и ароматными.

– Эй, вшивая команда! Нанизывай крендели! Филька! Где у нас мочало? – кричал пекарь от печки, и скоро мы уже мчались наперегонки в магазин с низками готовой продукции.

Отдыхая во дворе под Филькину гармошку, весёлая компания во все горла орала озорные песни. Научившись делать крендели, отведав их в горячем виде, уходил я на конюшню смотреть лошадей. Осторожность и страх были чужды этому двору. Выбрав нарочно норовистую лошадь, усадив на неё новичка и действуя кнутом, каблуками и дикими воплями, старались создать аварию. Тут уж, бывало, не жди пощады. Обезумевшая лошадь, поднявшись на дыбы, гарцевала посреди огромного двора на потеху оголтелой ораве. К концу своего пребывания у Поворинских, искусство верховой езды было мною освоено. Этот спорт мне нравился, и я не отставал от братцев, когда они вместе с работниками мчались верхами к Хопру на водопой и купание лошадей.

Интересовала меня ещё чайная. Потолкавшись среди галдящих о чём-то мужиков, согревшись, уходил я в магазин, за прилавок, к двоюродному братцу Михаилу, торговавшему изделиями пекарни. В тёмном углу магазина стояла большая бочка мёда, его по утрам отпускали пекарю. От скуки мы с братцем разводили мёд горячей водой и пили, заедая кренделями, мудровали над этой бочкой, как хотели.

В селе в ту пору был всем известный Паша-дурачок, больной с уродливым, каким-то лошадиным черепом и толстыми губами, пожилой мужик. Делая свой ежедневный обход по селу, дурачок заходил и в магазин Поворинских. Михайло по обыкновению подавал сухой крендель, но, когда Паша узнал о существовании бочки с мёдом, он, получив свой крендель, шёл в угол к бочке, настойчиво призывая братца воплями, зверски грыз ладонь, указывая на мёд. Братец делал вид, что не понимает, но иногда по-молодости допускал непристойные шутки, заставляя Пашу обнажаться, показывать грыжу. Дурачок соглашался не сразу, уходил, возвращался, орал на всю улицу, но, побеждённый, сдавался. Однажды такую сцену в магазине застал дядя Стёпа, выпроводив дурачка, он тут же всыпал братцу кнутом.

Дядя и тётя Поворинские являлись счастливой парой, они женились по любви, что было редкостью по тем временам. Про жениха говорили, что он дебошир, разъезжал по селу верхом на козле. Но тётка Даша ни о ком другом слушать не хотела, она любила Степана, который, женившись, остепенился. Самым любимым сыном был первенец – Александр, он учился в городской гимназии и доставлял родителям одни неприятности. За плохое поведение и неуспеваемость был исключён и переведён в другой уездный город. Кроме репетитора, у него были велосипед, ручные часы и фотоаппарат – мать выполняла все его капризы. Вторым по старшинству был братец Михаил, этому доставались одни колотушки. Как-то мы с Александром случайно обнаружили в стене коридора потайной шкапчик. Дядя Стёпа имел привычку перед обедом пропускать по рюмочке портвейна. Соблазн был велик, и мы в глубокой тайне то и дело прикладывались к горлышку бутылки. У шкапчика был пойман братец Михаил, и на него списаны были все наши проделки.

Для оптовой торговли по селу нагружали подводы кренделями. Воз вырастал до 70–80 пудов, лошади были неадекватные, и я часто пускался с Михаилом в дорогу. Зазевавшийся, бывало, дурашливый братец разгонит лошадей и ускачет, а я едва находил его у очередной лавчонки скалящим зубы. Домой лошади возвращались в мыле, от отца Михаилу влетало и за это.

В долгие зимние вечера, в трескучие морозы братцы выходили на улицу, предаваясь диким забавам. Особенно ребята любили дразнить грозного представителя царской власти на селе, престарелого урядника, устраивая деревенский фейерверк. На дорогу вытаскивался сноп соломы и бутыль керосина. Соревнуясь, опрыскивали изо рта керосином горящие пучки. Облако огня и дыма летело вверх, угрожая пожаром. Это сводило с ума урядника, бессильного бороться с молодёжью. В диких забавах участвовал и его собственный сын. Припудрившись, с кривой саблей на боку, урядник официально с угрозами заявлялся в дом Поворинских, и у них с дядей Стёпой происходили словесные баталии. По уходе начальства открывалось следствие, а затем жестокая порка вожжами, главным образом доставалось тому же Михаилу. В семье ему единодушно присвоили кличку Гала-босяк. Подобные прозвища были у каждого, пытались и меня прозвать Толкунцем, намекая на мою склонность к дому Колкунцевых. Эти две семьи недолюбливали друг друга, и нам, их родственникам, приезжавшим из города, приходилось туговато. По приезде в село возникали вопросы: к кому направиться прежде, у кого обедать и где ночевать? Приходилось быть дипломатами. Обе родственные семьи ревниво следили за твоими действиями.

– У наших-то был? – задавала каверзный вопрос тётка Даша, встречая гостя.

При этом она смотрела пытливо в глаза, вся семья, настораживаясь, ждала ответа. В доме Колкунцевых, в свою очередь, бабушка Христиния Аксёновна и её родная сестра, хромая и горбатая бабушка Малаша, усадив гостя возле себя на сундучок, поочерёдно шепчут:

– А ты к Повринским-то не ходи.

– Нечего тебе там делать! – скажет бабушка Малаша.

А Христиния Аксёновна в сладкой дремоте поправит белый платок на голове, зевнёт и протянет:

– Ох и озорны!

– Это ты про кого же? – спросит бабушка Малаша, высвободив ухо из-под платка.

– Да про Дашиных ребят, – отвечает Христиния Аксёновна, вытирая концом платка губы.

– Ох! Господи! На все Твоя святая воля! – согласно шепчут обе и, одновременно поглядев в угол, перекрестятся.

Помню два больших выезда Поворинских всех дворов, первый – в поле очищать рожь от вредителей зерна. Взявшись за концы длинных верёвок, расходились в стороны и шли, как бреднем по ржи, шумно, с гиканьем. Вредители тучами перелетали на соседнюю рожь, продолжая там свою работу. Соседи в свою очередь гнали жучка дальше и, в конце концов, страдала рожь нерадивых хозяев, где жук-кузька, как звали его крестьяне, находил себе спокойное пристанище. Другой большой выезд был на Хопёр с бреднем, котлом для варки каши и раков, с целыми возом самых разнообразных продуктов. Диким галопом мчались две телеги через перепуганное село, битком набитые братцами, дворней и гостями под предводительством самого дяди Стёпы. Хохот, ругань, крики глохли в грохоте и скрипе колёс, скрывая в поднятой пыли виновников весёлой суматохи. Так жили, трудились и процветали эти простые русские люди.

Империалистическая война, вслед за ней гражданская, раскулачивание в революцию разбросали семью по обширным просторам нашей многострадальной родины. Потеряв в селе дом с пекарней, магазин и всё хозяйство, семья Поворинских перебралась в город на частную квартиру. Тут пригодилась давняя любовь к лошадям. Открыли ямщицкую почту, и дело снова наладилось, но внезапно от сердечного припадка умер дядя Стёпа, один за одним стали чахнуть и братцы, откуда-то явилась среди них чахотка, сведшая в могилу всех богатырей в короткий срок, и только судьба одного братца, высланного в далёкие края, неизвестна.

Шла неторопливо моя тринадцатая весна – для нас подростков в эти дни пробуждались к жизни какие-то шелесты, тонкие ароматы, едва уловимые признаки новой жизни. Только что окончились дни весёлой Масленицы, отошли тяжёлые блины с приправами. Неделя узаконенного обжорства окончилась. Наступил Великий пост. Солнце и праздничный шум сменились вдруг тишиной, туманами серых дней, всё стало будничным. За обеденным столом появились постные щи, горох, грибы и кислая капуста. В эти дни в нашей юной семье возникло новое лицо – Вася Летуновский. Он был старше нас по годам и жизненному опыту. Было в нём какое-то несоответствие, работал он простым приказчиком в шапочном магазине, а между тем был развит – начитан не менее своих сверстников-гимназистов. Глядя на его симпатичное, умное лицо, я всей душой тянулся к нему, хотелось и самому как можно скорее стать взрослым. Однажды на вечерней прогулке наш новый знакомый заговорил о женщинах, видимо, желая открыть неопытным юнцам тайны физиологии.

Вместе с другими товарищами я жадно внимал каждому слову Васи Летуновского, и в то же время меня не покидал милый образ соседской двенадцатилетней девочки – Галки. Всё услышанное в ту минуту показалось мне неправдоподобным, чудовищным, и вот тогда со мной неожиданно для всех приключилось что-то странное. Не говоря ни слова, я бросился бежать, не слушая окриков товарищей, ничего не видя перед собой. Было только одно желание – как можно скорее остаться одному. Перебежав базарную площадь, я забился в укромный уголок и, не сдерживаясь более, отдался своему неизъяснимому горю. По моему лицу бурным потоком текли слёзы. Близкий друг Леонтий отыскал меня среди лавчонок, и мы в торжественном молчании направились к дому. Возвращаться к товарищам не хотелось, вдвоём нам было так хорошо!