Чтение онлайн

которые никто не мог открыть. А какие он мастерил ключи!

Один раз он сделал ключ из стекла, другой раз ключ из воды.

Правда, правда! А потом Трот придумал замок из воздуха и запер им мои сны. Он сделал много-много таких замков, и Главный Сборщик Улыбок уже не мог по ночам пробираться в наши сны и отнимать улыбки, которые нам снятся. Но король приказал сломать все замки для снов. Сломать... После этого прошло немного времени, и Трот пропал. С тех пор мы ничего о нём не знаем. И если у Ниточки утром волосы не так сияют, я знаю, ночью она плакала. Плакала...

Откуда-то издалека прилетели печальные звуки скрипки.

– Слышишь?
– Глазастик чутко повернула голову на тонкой шейке.
– Это грустный скрипач. Он стал такой лёгкий, что давно уже летает над городом.

За окном послышался тревожный, предупреждающий свист.

Кто-то прозрачный, еле различимый, на мгновение приник к окну. Катя успела разглядеть волосы, взметнувшиеся,

как бесцветные языки пламени, круглые глаза, вздёрнутый нос. Над носом плавали веснушки, словно горсть бисера.

– Это Вихрик!
– Глазастик беспомощно оглянулась на Катю.
– Неужели прилетел большой ветер? Уже? Скорее,

скорее запереть дверь. Запереть дверь..

Но было уже поздно. Дверь широко распахнулась, гулко стукнув о стену, будто вошёл кто-то наглый и властный.

– Это он... ветер!
– Глазастик скорчилась на полу, обхватив обеими руками ножку стола.

Ветер вмиг выдул из дома всё тепло. Косяком влетели снежинки, покатились по полу.

Катя, задыхаясь от ветра, обняла Глазастика. Сзади в спину Кате всеми когтями вцепился кот Васька.

Ветер неумолимо потащил Глазастика к порогу. Глазастик застонала. Катя увидела её закрытые глаза, бледное запрокинутое лицо.

И вдруг всё стихло. За окном зазвенели, рассыпаясь, ледяные хрупкие столбы.

– Я ещё... тут? Ещё тут?
– Глазастик приоткрыла глаза.

"Нет, нельзя вот так просто сидеть и ждать, - в отчаянии подумала Катя.
– Надо дядю Алёшу найти, сказать, чтоб он поскорее..."

– Если бы я ещё следов не оставляла...
– Катя закусила губу.

Глазастик посмотрела на неё:

– А не побоишься?

– Да пойми ты, мы с дядей Алёшей вдвоём... Всё-таки вдвоём легче.

– Не вдвоём, а втроём, - возмущённо воскликнул кот Васька.
– И я с тобой. Я тут не останусь ни за какие сливки!

Глазастик стояла посреди комнаты, бессильно опустив руки. Лицо её стало совсем бледным, почти голубым. А плечи такие узенькие...

– Если ты уйдёшь, я, наверно, улечу, - негромко проговорила Глазастик, глядя куда-то в сторону.
– А может быть,

это и лучше. Пусть уж скорее... Ведь всё равно...

– Нет, не всё равно.
– Катя стиснула кулаки.
– Глупая,

плохая, как ты могла такое подумать? Неужели я тебя тут брошу одну! Нам бы только дядю Алёшу разыскать. Но я проваливаюсь в снег.

Глазастик всплеснула тонкими руками.

– Пегаш! Наша старая грустная лошадь. Он не оставляет следов. Мы доедем на нём до дворца.

– Видишь, как ты всё хорошо придумала, - стараясь казаться весёлой, сказала Катя.
– А он это... не лягается?

– Ой, что ты!

Пегаш оказался старым конём, с гривой цвета осенней палой листвы. Он понуро и равнодушно ждал, пока Катя неумело вскарабкается на седло. Глазастик уселась позади неё.

Катя почувствовала на своей щеке её слабое и частое дыхание.

Катя одной рукой держала поводья, другой прижимала к себе кота Ваську.

Пегаш неспешно трусил по улице.

– Видела бы моя Мурка, как я славно езжу верхом, - подбадривал себя кот Васька.
– Настоящий кот-ковбой! А чем это пахнет так непривычно? Хотя, извините, чем может пахнуть от лошади, если не лошадью. Логично? Логично! Просто до сих пор я видел только нарисованных лошадей. А нарисованные лошади лошадью не пахнут.

Голова у Кати слегка кружилась. Она глядела прямо вперёд на дорогу. Раз только она оглянулась и увидела: Пегаш бежал по улице, не оставляя следов.

– Слышишь?
– прохладно шепнула ей на ухо Глазастик.

Печальная и мягкая, как лунный свет, мелодия плыла над городом. И крупные розы-снежинки, казалось, позванивали в такт, подхватив эту мелодию, как бесконечный голубой оркестр.

Мимолётная тень прошла по лицу Кати. Она подняла голову.

Над улицей летел человек и играл на скрипке. И даже если его смычок касался воздуха - воздух пел под его смычком.

Скрипач был ещё совсем молодой, а волосы, как серебряный дождь.

Скрипач смотрел куда-то далеко, поверх острых крыш,

страдальчески хмуря брови.

Длинный кусок тончайшего кружева, привязанный к его руке, мерцая, летел за ним и исчезал в путанице падающих снежинок.

– Видишь кружево?
– спросила Глазастик.
– Кружевница Миэль... Мне тётушка Ох рассказывала, Миэль часто сидела у окна и, подперев щёку кулачком, всё смотрела,, смотрела, как падают снежинки. Однажды она задумалась так глубоко, что забыла затворить окно, и ветер унёс её. Она так и летела над городом, подперев щёку кулачком. А скрипач играл на скрипке у неё под окном. В руке у Миэль был моток тонких кружев. Скрипач успел ухватить его за конец,

когда она улетала. Но моток всё разматывался, разматывался, и, наконец, Миэль отпустила его...

– Как грустно!
– У Кати слезы навернулись на глаза.

Тут у вас и вправду разучишься улыбаться.

– Нет, нет, не разучивайся! Пожалуйста, не надо!
– в испуге воскликнула Глазастик.
– Когда ты улыбаешься, я не знаю, но мне становится теплее. Теплее...

"Наверно, музыка не даёт скрипачу улететь, - подумала Катя.
– Такая красивая! Она не пускает его от земли".

Снежинки всё падали и падали, и звуки скрипки затерялись за их однообразным звоном.

"А туда ли мы едем?" - хотела спросить Катя.

И тут она увидела высокие башни, островерхую крышу,

такую крутую, что снег "сполз с неё, открыв влажную, потемневшую черепицу.

Катя сразу узнала королевский дворец. Таким он был на рисунке Васи Вертушинкина.

Но теперь дворец мрачной сырой громадой нависал над ней, тяжёлый и недобрый, словно говоря ей, какая она маленькая и беспомощная.