Чтение онлайн

Еще одним свидетельством продолжавшегося демографического кризиса может служить острая нехватка людей во вновь образовавшихся варварских государствах, которая усиливалась в течение VII–VIII вв. И короли вестготов в Испании, и короли франков в Галлии в течение этих столетий предпринимали почти отчаянные попытки набрать а армию достаточное количество людей, что можно объяснить лишь их физической нехваткой. Например, законом вестготского короля Эрвига от 681 г. было установлено, что при объявлении военного призыва должны были явиться все свободные жители Испании, и привести с собой десятую часть своих рабов или крепостных. За неявку на военный призыв было установлено суровое телесное наказание и денежный штраф, а при неспособности его уплатить — обращение в рабство ([18] с. 1950–1951). Франкские короли в начале IX в. ввели огромный штраф — 60 солидов — за уклонение от воинского призыва, в котором было обязано участвовать все свободное мужское население, владевшее хотя бы небольшим имуществом, и даже часть неимущих. При неспособности уплатить этот штраф человек попадал в кабалу до тех пор, пока этот штраф не отработает. Как отмечал Г.Дельбрюк, отрабатывать такую сумму, возможно, пришлось бы до конца жизни ([19] с. 2111–2115, 2097–2098).

Одновременно в этих государствах происходило ужесточение крепостного права, что, как уже было показано на многих примерах, также является признаком серьезного дефицита рабочих рук. В частности, в VII в. и в Испании, и в Галлии крепостное право было распространено не только на значительную часть вестготов и франков, но и на большую часть поселившихся там евреев ([102] р.144). Карл Великий (768–814 гг.) переселил большое количество завоеванных им саксов в Галлию, в том числе большое саксонское племя нордальбингцев, расселив их там маленькими колониями ([175] р.366). Известно также, что Карл Великий и его сын Людовик Благочестивый привлекали поселенцев из Испании, предоставляя им земли на юге Галлии ([70] рр.55, 68). Все эти факты также свидетельствуют о нехватке людей в Галлии и Испании как об острой проблеме раннего средневековья.

О продолжении демографического кризиса а этот период свидетельствует и дальнейший упадок городов (см. главы III и IV), который подтвержден летописными и археологическими данными ([180] рр. 174–176), а также дальнейшее свертывание товарно-денежных отношений и торговли. Медные монеты в VI–VII вв. в Галлии и Испании исчезли практически совсем, а в VII в. в Галлии перестали чеканить и золотую монету. Впрочем, и те золотые монеты, которые чеканили вестготские и франкские короли в этот период, не предназначались для расчетов и торговли, которая к VII–VIII вв. практически исчезла. Самая мелкая из этих золотых монет (tremissus), хотя и была меньше римского солида, но все равно, как указывает Р.Лопез, была эквивалентна запасу продовольствия для целой семьи на несколько месяцев ([89] II, р.311). Понятно, что такую монету можно было использовать лишь в очень редких случаях для крупных покупок. Но и этого не было. В основном эти монеты выпускались в качестве символа богатства или величия того или иного короля, барона и епископа, а может быть и в качестве украшения или предмета искусства. Как указывает английский историк Х.Лойн, золотые монеты в Галлии в этот период изготавливали примерно в 2000 разных мест, включая поместья феодалов, аббатства, города, деревни и т. д. ([199] рр. 17–18) Это, в частности, означало, что не было никакого единообразия монет: все они имели разный вес, золотое содержание, внешний вид, — и их использование в расчетах было практически невозможно. Но такая необходимость к тому времени практически уже не существовала из-за повсеместного свертывания торговли.

В отличие от Галлии и Испании, в Англии в раннем средневековье, наоборот, было довольно интенсивное и упорядоченное денежное обращение, причем монеты чеканили не в 2000 мест, а всего лишь на 60–70 монетных дворах под жестким контролем англосаксонского короля. При этом было запрещено внутри страны использовать в расчетах иностранные монеты, любой въезжающий в Англию был обязан поменять иностранные деньги на английские ([177] рр.40, 54). Как отмечает Х.Лойн, аналогичные усилия по установлению единого монетного стандарта в этот период предпринимались в Европе еще лишь во Фландрии и в Германии ([199] рр. 11–12) — то есть в тех странах, где, помимо Англии, развивалась торговля — но вовсе не в Галлии и Испании.

Даже большинство законов, принятых франкскими и вестготскими королями в этот период, предусматривали возможность выплаты штрафов или компенсаций либо в золоте, либо в быках, овцах и зерне — причем, между ними часто устанавливалось твердое соотношение: своего рода твердый валютный курс быка к золоту (обычно один бык был равен одному солиду). По-видимому, это отражало недоверие к золотым монетам, среди которых было много подделок [97] , да и разобраться в которых ввиду их многообразия было довольно сложно. Вряд ли в таких условиях, учитывая отсутствие мелких разменных монет и отсутствие какого-либо порядка в выпуске золотых и серебряных монет, мог существовать регулярный обмен товарами, по-видимому, он носил случайный характер, и преобладало натуральное хозяйство. Не лучше была ситуация и в VIII в. Например, как указывает Р.Коллинс, попытки арабских правителей в Испании в этот период ввести в обращение мелкую бронзовую монету оказались безрезультатными, и они отказались от этой идеи ([102] р. 176).

Возврат к натуральному хозяйству и свертывание международной торговли в континентальной Западной Европе в раннем средневековье представляют собой одну из исторических загадок, по поводу которой уже давно ведутся споры между историками. Причем, и в период правления Карла Великого и его преемников во Франции ситуация не сильно изменилась. Скорее наоборот: как писал Р.Лопез, «несомненно, Франция периода Каролингов и первых Капетов (то есть в IX–X вв. — Ю.К.) постепенно поворачивалась спиной к собственному средиземноморскому побережью» ([83] р.271). Даже

традиционные торговые пути, пролегавшие в античности по рекам Галлии из Средиземного моря в Британию и северную Германию [98] , в раннем средневековье перестали существовать. Вместо них торговцы предпочитали крайне неудобный и затратный путь из Италии через Альпы в Германию, который экономически был оправдан лишь для перевозки предметов роскоши (золотые украшения, шелк и т. д.) ([83] р. ЗЗЗ). А Скандинавия, Фландрия, Британия и Северная Германия, торговавшие с арабским миром и Византией, стали использовать для этой торговли, вместо прежних торговых путей, новые торговые пути, пролегавшие через реки Древней Руси (Днепр и Волгу) в Черное и Каспийское моря ([138] рр. 125–158). Причем, как отмечают Р.Ходжес и Д.Уайтхаус, когда Каролинги подчинили себе Фландрию и Северную Германию, то торговые пути ничуть не изменились. Получалась интересная ситуация: для обмена посольствами с Багдадом и Константинополем франкскими королями использовался более короткий и удобный путь по рекам Франции и Средиземному морю, а для торговли — намного более длинный и затратный путь по русским рекам (так называемый путь «из варяг в греки»).

Как выше уже отмечалось, французские историки объясняют свертывание средиземноморской торговли постоянными войнами франков с арабами и их взаимным антагонизмом (см. главу IV). Р.Ходжес и Д.Уайтхауз предлагают другое объяснение: противоборство франкских королей с Византией, в частности, из-за Венеции, в связи с чем Византия могла чинить препятствия развитию взаимной торговли с Францией ([138] р.159). Получается, что франки два или три столетия находились в состоянии постоянной войны или конфронтации и с арабами, и с Византией, и от этого им пришлось в этот период полностью свернуть свою торговлю. Но даже если принять оба эти объяснения, непонятно, почему не было торговли Франции даже с Италией, а вместо прежнего удобного пути по французским рекам итальянские торговцы стали использовать тяжелый путь через Альпы. И почему почти не было торговли со Скандинавией. Проведенные на территории Скандинавии археологические работы выявили очень малое количество франкских монет по сравнению, например, с арабскими, несмотря на значительно большее расстояние между арабами и скандинавами, чем между скандинавами и франками. Причем, и те франкские монеты, которые там были найдены, в основном относятся к тем годам, в которые викинги совершали свои рейды во Францию, когда они получали выкуп и грабили франкские города ([138] р. 166). Нет объяснения и тому факту, что во Франции в IX в. по-прежнему преобладало натуральное хозяйство и практически отсутствовало как обращение мелкой бронзовой монеты, так и какое-либо регулярное и упорядоченное обращение золотой и серебряной монеты. Да и в отношении Византии и арабов получается что-то непонятное: викинги досаждали им не меньше или не намного меньше, чем Франции [99] , но они с ними тем не менее интенсивно торговали, а вот в торговле с Францией у всех их соседей почему-то все время были непреодолимые военнополитические препятствия.

Как представляется, у всех этих явлений была одна причина. Историки уже давно почти ставят знак равенства между демографическими процессами какой-либо страны или территории и тенденциями развития ее торговли и экономики. Например, Р.Лопез основной причиной резкого прогресса в экономической жизни Европы в X–XIV вв. считал существенное увеличение населения, происходившее в этот период ([83] р.293). Б.Вард-Перкинс рассматривал затухание экономической жизни в западных провинциях Римской империи в поздней античности как явный признак сокращения населения ([81] р.327). Соответственно, и дальнейшее свертывание экономической жизни во Франции и Испании, а также в Северной Африке в раннем средневековье и переход к натуральному хозяйству нельзя объяснить ничем иным, как только дальнейшим сокращением населения, которое подтверждается множеством другой информации: археологической, летописной и Т. д.

Что касается свертывания средиземноморской торговли, то объяснение этого явления требует более подробных комментариев. Безусловно, его причиной являлось также сокращение населения, но не повсеместное. Известно, что в некоторых областях на севере Франции, в местах наибольшего расселения франков, уже в VIII–IX вв. происходил демографический рост ([128] р.68; [139] р.271). И здесь же мы видим в это время первые признаки экономического роста и оживления торговли: например, появление большого торгового города Квентович возле пролива Ла Манш. Хотя, конечно, в соседней Фландрии эти процессы шли намного быстрее: несмотря на малые размеры страны, там к этому времени появилось уже много торговых городов (Дорштад, Гент, Брюгге, Антверпен и другие). В то же время, на юге Франции поселений франков было очень мало. Как отмечает Э.Джеймс, в VIII в. слово «франк» означало не что иное, как жителя северной Франции, и наоборот, жителей юга Франции нередко называли «римлянами», и многие из них сами себя считали таковыми ([128] рр.31, 19, 25). Так вот, именно на юге Франции, вплоть до X–XI вв. происходило сокращение населения. Об этом свидетельствует как продолжавшийся там в VIII–IX вв. упадок городов и сокращение сельского населения (см. выше), так и отсутствие каких-либо признаков оживления экономической жизни. Например, Э.Джеймс отмечал, что многие евреи в городах Прованса в XI в. были связаны с земельной собственностью, а не с торговлей, как на севере Франции или в Англии, что историки считают одним из признаков того, что экономическое возрождение в Провансе началось значительно позже, чем в других местах ([128] р.71).

Итак, мы видим, что на севере и на юге Франции и демографические, и экономические процессы в раннем средневековье были прямо противоположными. Исходя из этого, изменение торговых путей в этот период представляется совершенно естественным. Какой смысл было купцам плыть со своими товарами по рекам южной Франции, если там в то время было очень редкое население и почти никакой экономической жизни? Намного более привлекательными были те торговые пути, где на всем их протяжении можно было торговать и делать прибыль. Поэтому не удивительно, что основной торговый путь проходил вдоль побережья Северного и Балтийского морей, и далее по рекам Древней Руси до Византии и Персии. Именно там, на всем протяжении этого пути стояли большие торговые города. И причина их появления там, равно как их исчезновения на юге Франции была одна и та же — демографическая [100] .