Чтение онлайн

Мы продолжаем работу и одновременно занимаемся с Петром. К работе его пока не привлекаем. На второй день я беру его в поход по забегаловкам. Мы вливаемся в группу пожилых мужчин, нещадно проклинающих нынешние порядки и пытающихся сделать неутешительные выводы: чем все это закончится и кому это нужно? Петр слушает и не верит своим ушам.

— Вот, вы — мужики молодые. Относительно, конечно. Вы еще можете пристроиться более или менее. Хотя скорее менее, чем более. Ни летчики, ни танкисты никому сейчас не нужны, даже опытные. Переучиваться вам придется. А мне и учиться не надо. Я в своем деле все знаю. Такого спеца, без ложной скромности, еще поискать надо. Но мне уже пятьдесят два. А когда тебе за сорок, сорок пять, на хорошую работу тебя не возьмут. Иди в сторожа, в дворники. Да и там ищут кого помоложе. Кто работать-то будет, если мы уже не нужны? Читаю объявление: «Требуется главный технолог на производство стеклопластиковых изделий. Опыт работы. Зарплата десять тысяч». Я и по образованию химик-технолог, и двадцать лет именно на таком производстве проработал. Деньги неплохие. Звоню, представляюсь. Кричат: «Ура! Срочно приходите!» Прихожу. Как только переступил порог, у них физиономии сразу киснут. «Вы нам не подходите». — «Почему?» — «Возраст. Мы берем не старше тридцати пяти лет». — «Да где же вы на это производство найдете опытного технолога, да еще и в таком возрасте?» — «Будем искать». — «Ну, ищите. Флаг вам в руки. Может быть, и найдется такой опытный дурак». — «Почему, дурак?» — «А если он опытный и производство знает, то он в таком возрасте к вам ни за что не пойдет. Вашей смолой да стеклянной пылью годика два подышишь и — привет. Потомством лучше не обзаводиться. Здоровое ли у тебя дите родится и выживет ли, одному богу известно. А если он в таком возрасте к вам все-таки пойдет, значит, он в этом производстве ничего не понимает. А мне о детях думать поздно, у меня внуки растут». Тут я по их физиономиям понял, что в точку попал. Не нужны им такие, кто об этом производстве всю подноготную знает. Только вот где они найдут такого, кто и производство знает, и о вредности его представления не имеет? Разве что идиота какого-нибудь?

— Тут, Тимофей, еще одна закавыка есть. Вот мне все уши прожужжали, что нас, в свое время, плохо учили. Что мы, как спецы, все, что ни на есть, слабые, малограмотные и ни к чему не способны. Потому-то мы от Запада и отстали. Интересно, как только мы умудрялись космические корабли и носители создавать и все прочее? А сейчас в институтах, почему-то их вдруг стали все университетами называть, готовят спецов по новейшим американским методикам. Они все знают и все могут. Ой, ли? Вот, пришли к нам наниматься трое с новенькими дипломами. Беседовал я с ними. Врать не буду. По той специальности, что у них в дипломах прописано они знают все. Да так знают, что мне с ними тягаться бесполезно. Только больно уж мудрено у них специальность называется. Я так даже и не повторю, не запомнил. Но в том, что чуть в сторону от этой специальности спросишь, они не плывут даже, а сразу тонут. Пузыри пускают. Да еще и выстрачиваются: «А зачем нам это нужно знать?» Я им толково объясняю. Будете вы, ребята, в цеху сменами командовать, продукцию выпускать, зарплату получать. А выйдет что-нибудь из строя, что делать будете? Вы ведь даже резьбу нарезать не умеете, в марках сталей не разбираетесь, нуль от фазы отличить не можете. Они мне в ответ: «Это — не наше дело. Для этого ремонтная бригада должна быть». А я им терпеливо объясняю, что рембригада на заводе одна, а цехов, где оборудование может выйти из строя, много. Если по каждой ерунде останавливать производство и ждать ремонтников, мы никогда на зарплату не заработаем. Учиться вам надо, говорю. А они: «Мы уже выучились. Мы инженеры, а не ремонтники». Опять объясняю, что «инженер» по-латыни означает «хитроумный изобретатель». А они что могут изобрести хитроумного с их узкой специализацией? Припомнил к этому случаю старый анекдот. Ковырялся один американец в носу и вывихнул палец. Идет, от боли повизгивает и видит вывеску: «Джон Браун. Специалист по травмам пальцев. Левый». Ну, что такое «левый», он разбирать не стал, подумал: политическая ориентация у врача такая. А когда у тебя болит, тут и к коммунисту лечиться пойдешь. Но Джон Браун ему объяснил, что он специалист по пальцам левой руки. А специалист по пальцам правой работает в трех кварталах отсюда. Вот и вы, говорю, такие же специалисты, а говорите: «Инженеры». Не инженеры вы, а недоучки. Обиделись и ушли. Я вот думаю. Где же таких спецов применить можно? В цехах нельзя, факт. В КБ? Так сколько же надо таких узких специалистов по разным органам собрать, чтобы нормального человека сделать? Вот и получается, что ни в КБ, ни на производстве такие спецы не нужны. А где их применить? В обслуге. Сейчас у богатеньких и компов, и сотовых телефонов, и всякой бытовухи, вроде агрегата для надевания и снимания презервативов, полные хаты. Все это надо обслуживать, ремонтировать. Вот и открываются всяческие специализированные предприятия. Там на таких уникальных спецов есть спрос. Они за одну лишь диагностику столько берут! А вся их диагностика в чем состоит? Глянул с умным видом, покопался и говорит: «С вас пятьдесят баксов. Но неисправность не нашего профиля. Мы „Умелые руки“, а вам надо в „Умелые ноги“».

— Это ладно, Савелий. Пусть там и работают. А на производстве-то и в КБ кто работать будет?

— А я про это не первый год думаю. Вот помрем мы, и все встанет.

— А почему же так получается?

— А значит, дорогой, это кому-то здорово нужно.

Все это опять-таки укладывалось в нашу концепцию «революционных» преобразований, происходящих в этом обществе: свертывание научно-технического прогресса и перенос центра тяжести в сферу потребления. Глянуть бы только на тех, кому это нужно!

Замечаю, что Петр к четвертому часу наших походов по забегаловкам выглядит не лучшим образом. Это вполне естественно. Он же не получил нашей подготовки и не в состоянии без особых последствий поглощать такое количество пива и водки, чтобы поддерживать в течение нескольких часов беседу с разными людьми. А если собеседник не пьет с тобой наравне, то с ним никто не будет откровенничать. Отвожу его домой, а сам направляюсь в ресторанчик, где видел заинтересовавшего меня прапорщика.

Прапорщика в ресторанчике не оказалось. Но я решаю не продолжать свои хождения по забегаловкам, а остаться здесь и спокойно обдумать все услышанное сегодня. Вопреки обыкновению, народу в ресторанчике сегодня довольно много. Но мне, как постоянному клиенту, находят отдельный столик. Заказываю ужин и коньяк и задумываюсь.

Интересная вырисовывается картинка, Время побери! Складывается такое впечатление, что эта команда действительно старается поскорее списать в расход старшее поколение, которое еще помнит былое, и которое невозможно убедить отказаться от него окончательно. Ставка делается на молодежь. И все силы брошены на ее обработку в определенном направлении. Соблазненные большими заработками, недоступными старшему поколению, и видимостью красивой жизни, молодые люди не будут оглядываться назад. В принципе им и оглядываться-то некуда. Они просто Перестанут воспринимать старшее поколение всерьез, относя их слова на счет старческого брюзжания. С этой-то целью и издаются массовыми тиражами антиисторические пасквили. С этой же целью и завалены прилавки кассетами и дисками с низкопробными американскими фильмами. И с этой же целью звучит с эстрады и тиражируется музыкально оформленная пошлятина и похабщина. И для этого же с телеэкранов тщательно изгоняется все доброе и полезное.

Мне не дают додумать до конца эти невеселые мысли. К столику подходят две молоденькие девушки, даже еще девочки (лет четырнадцать-шестнадцать, не больше). Они интересуются: «Вы не возражаете?» И, не дожидаясь ответа, присаживаются за столик. Официант приносит им фруктовые коктейли, кофе и пирожные.

С любопытством разглядываю юных соседок, столь дерзко нарушивших мое уединение. Школьницы. В лучшем случае, младший курс техникума или, как сейчас говорят, колледжа. Родители, люди состоятельные. Одеты девочки довольно богато, с потугами на изысканность. Но эта одежда пока явно не для них. Справа от меня сидит миниатюрная блондиночка с длинными прямыми волосами, как у Лены. На ней отливающая золотом полупрозрачная блузка с многочисленными воланами на рукавах, юбочка из алой кожи с тиснеными по ней цветами. На ножках бронзовые босоножки с длинными ремешками, оплетающими икры до колен. Любимая обувь Лены. Но ножки у девочки еще по подростковому худенькие, да и нет у нее такого навыка, как у Лены, заплетать и застегивать такие ремешки. На одной ноге ремешки перетянуты и врезаются в кожу, а на другой — слишком слабые, и девочка постоянно их поддергивает.

Шатеночка слева одета не менее броско. На ней тонкий, до прозрачности, розовый свитер с лиловыми цветами. Фигурку обтягивает короткий сарафанчик из атласной ткани бронзово-коричневого цвета. На ножках белые получулки до середины бедра. Лена иногда тоже носила такие. Но я никогда не видел, чтобы ей приходилось их периодически подтягивать. Эта же девочка выполняет эту процедуру ежеминутно. Чулочки упорно не хотят сидеть на ее девичьих бедрах. Завершают туалет роскошные туфельки из черной замши с широким ремешком вокруг лодыжки. С ремешка свисают золоченые подвески. Туфельки на высоченной шпильке тоже золотистого цвета. Девочка надела их явно в первый или второй раз и еще не освоилась с такими каблучками. Это было видно по ее неуверенной походке, когда она подходила к столику.

Девочкам по малолетству не налили ни пива, ни водки, ни коньяку. А им явно хочется выпить и хорошо закусить. Расплатиться за угощение они готовы, не откладывая в долгий ящик, натурой. А, скорее всего, им хочется и того, и другого: и угоститься, и расплатиться.

Поболтав немного на отвлеченные темы, девочки начинают меня обрабатывать. Я уже знаю, что шатенку зовут Жанной, а блондинку Милой. Жанна вполголоса, но так, чтобы я хорошо слышал, начинает рассказ о том, как два дня назад она провела вечер с неким Стасом из «Форварда». Стас угостил ее сначала пивом, потом вином, а в заключение и коньяком. Ужинали они шикарно. Потом Стас катал ее на своем «БМВ». Они свернули в лесополосу и там начали заниматься «любовью». При этом Жанна очень живописно и увлекательно обрисовала позиции, в каких ее имел Стас. «Ой, Мила! А как он язычком умеет! Я все на свете забыла, ногами так махала, что по сигналу заехала! Мы с ним чуть не уписались! Вот только наутро голова болела, и тошнило. С чего бы это?»

— Это потому, что вы перемешали пиво, вино и коньяк. Так, девочки, пить нельзя, — кидаю я реплику в знак того, что тоже слушаю ее рассказ, и сильно заинтересовался.

Вот ведь сыкухи! Пить не умеют, взрослую обувь и чулки носить не умеют, а сексуальные премудрости уже усвоили! Жанна награждает меня благосклонным взглядом (клюнуло!) и продолжает рассказ.

Возвращались в город они уже ночью. Стас гнал свою тачку под двести километров и, пользуясь тем, что она была без трусиков, шарил у нее между ног. «Я два раза кончила! Это был кайф!»

— А вы так сумеете? На двухстах километрах? — приглашает она меня к разговору.

— Двести километров, милые девочки, для меня не скорость, — со снисходительной улыбкой отвечаю я.

— А какая у вас тачка? — глазенки у Жанны загораются и приобретают изумрудный оттенок.

— У меня не тачка, как вы изволили выразиться, а самолет.

— Так вы — летчик, — личико Жанны разочарованно вытягивается, и глазки тускнеют, — а я думала, вы крутой бизнесмен.

— Да, я летчик, — честно отвечаю я и тут же начинаю врать. — Летчик и владелец авиационной компании.

— Вот как?! И сколько же у вас самолетов?

— Сейчас четыре. В следующем месяце покупаю пятый, — врать так уж до конца.

— А самолеты у вас большие?

— Нет. Большие самолеты слишком дорого содержать. Мои самолеты берут от четырех до десяти пассажиров.

— Ой, Мила! Как интересно! В тачках я уже много раз бывала, даже в самых шикарных. А вот в самолете ни разу не пробовала.

Глазенки у Жанны снова загораются. Продолжая игру, я подливаю масла в огонь:

— В чем же дело? Хозяин — барин. Самолеты мои, кого хочу, того в них и сажаю.