Чтение онлайн

— С каких это пор в Москве на Октябрь идет снег? — повторил Следнев, оборачиваясь, и не дождался

ответа.

Павел сидел боком у стола, механическим движением вычерчивая пальцем невидимые квадраты.

Следнев, не торопясь, критически оглядел его; еще несколько лет назад Павел был очень красив, сейчас заметно

тяжелеет. Сколько ему лет? Да, пожалуй, через год-два сравняется сорок. Павлику Теплову сорок лет!

— Вот что, — сказал Следнев с грубоватой лаской, — рассказывай все по порядку, черт!

Павел как бы очнулся и посмотрел на него уже иным, не омертвевшим, а полным живых воспоминаний

взглядом; казалось, он жил в прошлом так же естественно, как если б это и было его законным обиталищем,

возвращаясь оттуда только временами, как в сны.

— Хорошо. Расскажу, — просто согласился он. — Только ведь это надо с самого начала: как я приехал в

тот город и как жил там.

Следнев сделал рукой легкое разрешающее движение: ночь принадлежала им вся, вплоть до белого

рассвета.

У воспоминаний своя дорога. Они поднимаются, как волны, и первые — невысокие, работящие,

проложившие путь ветру, — вскоре заслоняются одним-единственным девятым валом. Большую волну видно

издали; она подходит так медленно, так плавно, покачиваясь темным горбом, и только у самого берега перед

камнями, как бы чуя преграду, напружинивается, вспухает — гребень ее, увенчанный белой короной,

становится острее лезвия. Она приподнимается на цыпочки; ее шипение похоже на шипение летящего снаряда и

предшествует тому пушечному удару, который она обрушит на вас. Нет, ничего не забывается. Ничего не

проходит мимо. Пусть, откатываясь, волна памяти дает передышку, становится ненадолго гладкой, похожей на

бледно-зеленый мрамор: ее мыльная пена прорезана ветвистыми молниями!

Павел сидел выпрямившись, блестящий взгляд его был вперен в пустоту.

— Спрашиваешь, какая она, Тамара? Не знаю. Худощавая смуглая девушка с сердитыми глазами. В ней

было много детского, а голос звучал испытующе. Такой она казалась вначале. Но ведь человека видишь

неодинаковыми глазами в разное время… Слушай, — вдруг растерянно произнес Павел, переводя пристальный,

невидящий взгляд на своего друга. — Да ты знаешь, что такое любовь? И может быть так, что человек живет,

сходится с женщинами, женится, имеет ребенка — и вдруг в тридцать пять лет начинается для него любовь?

Слушай…

Следнев не успел ни ответить, ни даже задуматься, потому что Павел все глубже и глубже погружался в

свои воспоминания и сам забыл о своем вопросе.

— Я помню каждую минуту, которую провел с ней, наши встречи можно было сосчитать по пальцам — и

все-таки, когда я закрываю глаза, мне они кажутся сейчас каким-то единым куском: одним днем и одной

сияющей ночью. Это было настоящее счастье! Ведь счастье и есть, когда ни о чем не думаешь — плохо это или

хорошо. Когда теряешь всякие расчеты.

Когда я поцеловал ее однажды, она сказала: “Вы не подумаете обо мне ничего плохого?” Я неловко обнял

ее, руки у меня стали неповоротливыми, как у семнадцатилетнего подростка. Как мне хотелось схватить ее на

руки и пронести по всему городу! И я страдал оттого, что не смею этого сделать. Я приникал к ней с чувством,

которое не находило слов, и ощущал на своей щеке ее горячее дыхание. Но знаешь, что меня долго удерживало?

Может быть, ты подумаешь, что я сумасшедший или дурак, — ну все равно. Я думал о нашем ребенке, которого

уже, наверно, никогда не будет, но который мог бы родиться. Я слишком ясно представлял, как в его метрике,

там, где должно стоять мое имя, сделают прочерк. Как ее назовут матерью-одиночкой; она будет иметь право на

получение пятидесяти рублей государственного пособия, а я… я не буду иметь права жить возле моего ребенка

и заботиться о нем. О черт! Ну, ты можешь сказать: у тебя уже есть семья, у тебя есть долг. Ну, есть, есть! И

снимите с меня за это голову!

— Слушай, брат, давай-ка без истерики, — сказал не очень громко Константин Матвеевич.

Павел рассеянно потер лоб:

— Да, да. Прости. Видишь ли, я…

— Натерпелся, — просто сказал Следнев и усмехнулся своей обычной, чуть с горчиной, улыбкой. Глаза

его при этом оставались сосредоточенными и серьезными.

Ночь разгоралась над ними, будто ее раздували черные мехи. Однако от выпавшего снега улица уже не

казалась такой темной. Пешеходов не было, ветер стих. Сейчас стало видно, каким слабеньким и

недолговечным был этот первый снежок. Землю он почти не прикрывал, только крыши. Смутно виделся угол

соседнего дома: на нем уже висели гроздья флагов, как нахмуренные брови. Вечером на фронтоне зажгутся

электрические буквы: “Октябрь”. Рассвет должен был начаться только в седьмом часу, дымной багровой

полосой у горизонта. Но, не уступая ему, темнота и сама светилась сейчас странным лиловатым мерцанием. В

северной стороне неба на очистившемся горизонте горели маленькие упрямые звезды — не мигая, не

переливаясь, как разбросанная горсть зерен.

Земля летит с головокружительной быстротой, но мы летим вместе с ней и не замечаем движения. Вот

так же, когда живешь рядом, видишься всякий день, некогда думать о всем значении любви для твоей жизни.

— Слыхал, Константин Матвеевич, есть такая частушка:

Я по жердочке шла,

А другая гнется.

С милым лето прожила —

Больше не придется.

Она однажды спела мне и прикусила губы, — она жалела меня! Потом, в конце второго лета, когда все

обрушилось на нашу голову, как железная крыша, я ходил и бормотал все время эту частушку. Не мог от нее

отделаться. Мне казалось, что я сам стал как гремучий железный лист: меня гнули, формовали… а я не смог, не

сумел… Ну да все равно!

— Ты уехал оттуда?

— Да. Но не тогда. Позже. И, вот видишь, работаю здесь. Большая газета, хорошая. Все, что нужно