Чтение онлайн

— Передавайте цифры! — металлически сердится динамик.

— Цифры и передаю! — удивляется Семенов. — Одним словом, на судострой надеяться нечего. Зато пиловочник отборный.

Радистка еще два раза перебивает Семенова, Виктор и Борис делают страшные глаза, но бригадир, отмахиваясь от них, продолжает невозмутимо беседовать с динамиком, обращается к нему дружески и несколько фамильярно:

— Не перебивай! Горючего хватит! Пусть Сутурмин не заботится!.. Кстати, где он? Почему не пришел к рации?

— Уехал в Томск! В следующую пятницу будет на связи с вами.

— Хорошо! Трактора в порядке. Скажи ему. Он за машины беспокоится… У меня все! Что нового в леспромхозе?

Бесстрастным, патефонным голосом радистка сообщает поселковые новости: план марта выполнен на сто один процент, сортиментная программа тоже, и за перевыполнение ожидается премия. Получили шесть дизельных тракторов, десять бензомоторных пил «Дружба», новый трактор КДТ-60. Вчера привезли, наконец, баббит для заливки подшипников.

— Всем товарищам из Глухой Мяты привет от семей! — тем же монотонным голосом продолжает радистка. — Вчера выдавали зарплату. Ваши семьи получили. Сегодня по разрешению директора у рации сын Ракова — Миша, дочь Никиты Федоровича — Клавдия… Миша, скажи что-нибудь папе… Вы, мамаша, не трясите ребенка, он сам что нужно скажет!

Георгий Раков проталкивается к рации. На него смотрят, и поэтому уже на полпути он принимает обычный самоуверенный и надменный вид, словно давно знал и был уверен в том, что именно его сына сегодня приведут на радиостанцию.

Динамик шипит, потрескивает, потом слышен прерывающийся голосок:

— Папа, здравствуй! — Затем пауза, а после нее — без остановок, без передышки — выливается длинная булькающая фраза: — Мы живем хорошо, гуляем, купили пальто, пуговиц много-много, до свидания, приезжай, папа… — А в заключение раздается поспешное: — Мы все целуем тебя, Георгий! Приезжай скорее!

Это голос жены Ракова — Лены. После нее к рации подходит дочь Борщева, и Никита Федорович приосанивается.

— … Мама занята, даже на станцию не пошла. Ты, говорит, обскажи ему все… Семена капусты и помидоров купили на базаре, та женщина, что продала, говорит — хорошие, всхожие. Зорька доится, вчера — дала двенадцать литров…

Обстоятельный, деловитый голос борщевской дочери, ее рассказ о хозяйственных делах настраивают лесозаготовителей на задумчивый лад — почти у всех есть огороды, коровы, свиньи…

— Картошки на посадку хватит! — повествует дочь Борщева. — Всю перебрали.

Задумываются лесозаготовители. К огородам люди так привыкли, что сами не знают — нужны ли, выгодны ли? Зарабатывают хорошо — на покупку овощей хватит, но как-то не хочется тащить с базара то, что можно вырастить самим. Уютнее, домовитей бывает человеку, когда в огороде синими звездочками цветет картошка, пошевеливают листиками бочковатые муромские огурцы, а в оградке полыхают маки. Занятно, весело строгать осенью тугие кочаны капусты, хрумкать кочерыжки; хорошо укладывать осенью в прохладное подполье морковь, пахнущую укропом, и укроп, пахнущий морковью. Любо человеку заготовлять на зиму брюкву, репу, тыкву, шелушить по вечерам коробочки мака.

Щекочущими, вкусными запахами наполняется дом, пропитываются одежда, руки — осень пахнет укропом и увядающей землей. Еще очень тепло, солнечно; над огородами, над улицами плывут длинные седые паутинки с маленькими хитрыми паучками; кружась, падают желтые листья.

Сухие листья везде: на дорогах, на крышах, на одежде, на кабинах тракторов и автомобилей. Они скорлупками лопаются под ногами, шелестят, разговаривают, от них пахнет сладковатой гарью и укропом. Прожилки на листьях как вены на нежной руке ребенка.

Хорошо кругом. Не хочется думать о длинной зиме, о двухметровых сугробах. Лето хранится в подпольях: брякнет зимой крышкой хозяйка, нырнет в пролет пола, в запашистую темноту — и смотришь: целенькие, хрусткие лежат на столе огурцы, голубой укроп, редька, капуста с краснинками брусники. Не стол, а огород в доме запасливого лесозаготовителя…

Заботятся люди: перебрали ли дома картошку для посадки, готовятся ли высевать рассаду, записались ли на очередь пахать огород?

— Главное бы, на очередь записались! — тревожится Петр Удочкин.

— На очередь запишут! — отзывается Раков. — Нас запишут!

— Это, как говорится, так!

И только Михаилу Силантьеву неведомы заботы товарищей, живет он одиноко, носится по земле, как перекати-поле, а вернется в общежитие, бросит на кровать пропотевший ватник и усядется на табуретку — вот и дома! Выпьет в честь возвращения стопку-другую спирта и снова начнет плести сложную паутину жизненных дорог — скитаться по общежитиям и заезжим комнатам. Поэтому Силантьев посмеивается над товарищами, похохатывает.

— Эй вы, кулачье! — задиристо говорит он. — Чего опустили головы?.. Вот истинно — кулачье. Вам что, денег мало?!

Силантьев лежит на лавке, разбросав руки, курит, лихо поплевывает, издевается над товарищами:

— Дожил до хорошей жизни красный партизан Никита Федорович Борщев! Кулаком стал!.. Ты, Никита Федорович, честно признайся: на раскулачивании бывал?

— Ну бывал! — рассеянно отвечает старик. — Бывал, как говорится, и не раз бывал…

Силантьев восторгается прямодушным ответом Борщева — сучит, трясет ногами и едва не падает со скамейки.

— Значит, опыт имеешь! — хохочет он. — Вот раскулачь себя… Куркуль ты, Никита Федорович!

— Глупости говоришь, Силантьев! У нас личная собственность разрешена, — медленно поворачивается к нему Георгий Раков.

Механик электростанции Валентин Изюмин, тоже не участвующий в заботах лесозаготовителей об огородах, отрывается от книги, устало потирает виски — все время, пока работала радиостанция, он читал, сосредоточенный и отсутствующий. Аккуратно положив книгу на краешек стола, Валентин Семенович прислушивается к разговору лесозаготовителей, чуть приметно — краешками губ — иронически улыбается.

— Личная собственность, конечпо, будет постепенно отмирать, — важно и уверенно продолжает тракторист. — Сейчас же, в период перехода к коммунизму, мы временно сохраняем личную собственность…

При словах «мы сохраняем» механик улыбается во все лицо, но в разговор не вступает, а ждет дальнейших слов Ракова. Тракторист же, видимо, не собирается говорить — отворачивается от Силантьева и принимает прежнюю позу, которая теперь насыщена выражением окончательности и бесспорности высказанной им мысли. «Я сказал, свое дело сделал, а вы как хотите! — говорит поза Ракова. — И то, что я сказал, — истина. Никаких других мнений быть не может!»