Чтение онлайн

— Я встречу сам!..

У ворот (о, какой сюрприз!) меня ждали Курбан-Нияз и Субхан-Рамазан-заде. Тот самый Субхан, с которым я познакомился в мешхедском ресторане «Баги-Милли». Теперь его не узнать. Военная форма ему идет куда больше, чем доспехи официанта. Во всяком случае сейчас он выглядит бравым воином.

— Вах-эй! Если бы ко мне пожаловал сам пророк Мухаммед, я бы меньше удивился.— Мы крепко обнялись.— Идемте, идемте ко мне.

Я познакомил гостей с Фархадом, и мы просидели до поздней ночи, вспоминая общих знакомых и Мешхед.

— А как твои дела, Субхан-джан?

— Идут,— Субхан улыбается.— Служу верой и правдой шах-ин-шаху и родному Ирану.

— Это лучше, чем прислуживать самодовольным идиотам «Баги-Милли».

— Пожалуй...— без особого энтузиазма отвечает Субхан.

— А где служишь?

— В армии доблестного Таджмамед-хана. Да ниспошлет ему всемогущий аллах скорую смерть, а нам, стало быть, избавление...

Мы рассмеялись. Фархад смеялся вместе с нами... Но я заметил — последние слова Субхана неприятно удивили его. По губам Фархада скользнула и тотчас пропала ехидная, даже злая ухмылка. А через мгновение он вместе с нами уже смеялся шутке Субхана.

— И как же тебе удалось вырваться со службы ко мне?

— Эх, дорогой!— говорит Субхан. — За безупречную службу и верность шах-ин-шаху получил я от самого Таджмамед-хана две недели отпуска. Направился я, конечно, в Мешхед. Родной город, как ни говори. Побывал в чайхане Абдулло-Тарчи. Кстати, он шлет тебе большой привет. Неожиданно я встретил вот этого дружка, а он собирался в Калат. Слышал я о ваших местах много лестного: и курортное место, мол, здесь, и целебные воды, и воздух лучше, чем на Кавказе и в самой Швейцарии. Дай, думаю, своими глазами посмотрю на знаменитый Калат. Узнаю — что за счастливцы живут в нем!

— Ну и как?

— Отличное местечко! Я бы здесь самого шах-ин-шаха поселил, а с ним вместе уважаемого Таджмамед-хана и незабвенного Кавам-эс-Салтане.

Утром, покидая Калат, я проводил друзей до знаменитых ворот. Курбан-Нияз в тихом месте рассказал мне, что со всех концов Ирана идут вести одна тревожнее другой: повстанцы терпят неудачи. Реакция победила в Реште, в Мешхеде, в Тавризе. Кавам-эс-Салтане, как шакал, чувствуя безнаказанность, рвет и терзает свои жертвы. На днях в Ширазе его подлые псы расстреляли семь членов партии «Адалят».

Возле ручья Субхан отошел чуть в сторонку и наклонился к воде, рассматривает искрящиеся под лучами солнца разноцветные камешки на дне речушки.

— Запомни на всякий случай,— полушепотом говорит мне на прощанье Курбан, — время сейчас трудное, в любую минуту ты можешь пригодиться нам. Ты — ближе нас к свободе...

Курбан-Нияз кивнул в ту сторону, где простирались неоглядные просторы Советского Туркменистана.

— Если к тебе придет человек и скажет, что он из Мешхеда, ты поинтересуйся, как там дела... Я, мол, бывал в Мешхеде. Он ответит, что все хорошо и добавит: «Вам шлет привет тетушка Гульчехра». Кстати, она и в самом деле низко тебе кланяется.

— Спасибо. Передай и ей привет! Друзья строги, задумчивы.

— Что ж, оставайся, господин ождан, охраняй границу. Спасай его величество Кавам-эс-Салтане от большевистской чумы,— тихо говорит Курбан.

И мы расстались.

«Гости ходят косяками»,— говаривала когда-то тетя Хатитджа. Это — правда. Не успел я проводить Курбан-Нияза и Субхана Рамазан-заде, как в Калат пожаловал сам генерал-губернатор Хорасана — жирный, как боров, и самодовольный, как индюк, Гусейн-хазал. Он объезжает заставы с инспекторской проверкой.

Я встретил его у ворот заставы.

— Застава, смирно! Господин генерал, пограничная застава в количестве восьмидесяти человек находится в полной боевой готовности!

— Вольно! — Гусейн-хазал высок, широкоплеч. Карие глаза цепко ощупывают строй.— Здравствуйте, славные пограничники! Далеко идет о вас добрая молва. Вы стоите на страже Ирана от большевистской чумы!

«Говорит словами Курбан-Нияза»,— подумал я.

Генерал осмотрел заставу: оружейный, продовольственный склады, казарму, конюшню. По всему видно — остался весьма доволен.

— Господин ождан,— сказал он,— вы заслуживаете похвалы. Мы не ошиблись, посылая вас служить на этот ответственный участок.

Потом целый день мы ездили с правителем Хорасана по границе. Побывали на всех постах. Под вечер добрались до поста Нефта.

Вдали — гладкая, как бильярдный стол, равнина. Это уже другая земля... Генерал смотрит в бинокль. Далеко-далеко, у самого горизонта дымок — идет поезд.

— Там, господин ождан,— говорит генерал — голод и смерть, Люди едят что попало. Там уже не осталось ни черепах, ни лягушек, ни кошек, ни собак. Очередь дошла до грудных детей. Так аллах карает непокорных... красных.

Я согласно киваю, а сам думаю: «Ври, ври, любезный; Я-то знаю, как живут люди на той стороне. Позавчера встречался с советскими пограничниками. Обменивались взглядами... Незаметно по их лицам, осанке и лихости, что они едят кошек и собак».

— Я надеюсь, господин ождан,— Гусейн-хазал сверлит меня взглядом,— вы и ваши солдаты не вступаете в контакт с теми, с большевиками... Не ошибаюсь ли я?..

— Никак нет, господин генерал!

— Похвально, господин ождан! Такие, как вы люди нужны шах-ин-шаху!

— Я готов пожертвовать жизнью ради свободы и счастья родного народа!

Вечером правитель Калата Мирза-Ибрагим-Бузург-заде дал ужин в честь генерал-губернатора. Были приглашены и мы с Фархадом.

— Господин ождан!— крикнул Фархад, вбежав в мою комнату.— В Джамо убийство! Джамо — это небольшое селение в фарсахе от заставы, рядом с местечком Нефта.

— Кого и кто убил?

— Надир-бека — батрак Мирза...

— А где этот Мирза сейчас?

— Никто не знает, господин ождан!

— Седлать лошадей!

Фархад побежал в сторону конюшни, на ходу застегивая гимнастерку, а я стал поспешно одеваться. Воины нашей заставы — не полиция, и если преступник уйдет в глубь страны, нам до него нет никакого дела. Но будет хуже, если этому молодчику вздумается пересечь линию границы. Словом, изловить его надо немедленно, чтобы он не смог потом нарушать границу.

Через полчаса мы в Джамо. Завернули в крайний дворик. Покосилась подгнившим зубом во рту дряхлого старика ветхая лачуга; во дворе — шаром покати. Если не считать нескольких кур, да замершего в глубоком раздумье осла привязанного за ногу, никакой живности у хозяев не было. На мой окрик вышел пожилой, но еще крепкий на вид мужчина. Босой, в длинной рубахе — заплатка на заплатке.