Чтение онлайн

Нам необходимо было как-то компенсировать нехватку авиации в республиканской армии. Да, мы воевали не числом, а умением. Если эскадрильи противника, сменяя одна другую, почти постоянно висели в воздухе, то нам приходилось выступать в одном и том же составе и драться со свежими силами врага. Здесь особенно стали важны уверенность в товарище, твердая дисциплина, выполнение всех писаных и неписаных законов, выработанных в ходе сражений.

До сих пор, когда нам, ветеранам, удается собраться и вспомнить былое, возникает спор о трагическом случае, происшедшем с Федором Коневым 11 марта.

Мы возвращались с задания после схватки с истребителями врага. Не доходя километра полтора до аэродрома, вижу на земле два догорающих самолета. Что за машины? По остаткам определить трудно. Спешим на посадку. Едва зарулили на стоянку, как ко мне подбежал инженер Лопес и доложил:

— Минут двадцать назад видел, как наш «ястребок» в одиночку с ходу направился к посадочной полосе. Но вдруг отвернул и пошел в сторону. Следя за его полетом, я и техники заметили двух Ме-109. Это были истребители-охотники, поджидавшие вас на подходе к базе.

— Так Конев опять летел один? В одиночку?! — не сдержался я. Ведь именно Конева дожидалась эскадрилья, да так и не дождалась.

— Конев? — удивился Лопес. — Конечно, камарада Алехандро.

Конев… Федя Конев.

Мой вопрос о полете в одиночку не был данью праздному любопытству. После первых же воздушных боев, учитывая опыт пилотов, работавших в Испании до нас, летчикам категорически запрещалось уходить с поля боя на свой аэродром по одному. Много месяцев борьбы с врагом показали, что одиночек всегда — рано ли, позже ли — сбивают вот такие истребители-охотники. И уж Коневу ли это не знать! Ведь он сам был одним из летчиков, специализировавшихся на охоте за самолетами противника.

Если бы подобное произошло с ним впервые — я имею в виду полет с места боя на аэродром в одиночку, — мы прежде всего подумали бы о веских причинах, заставивших его поступить именно так. В горячке боя товарищи могли не заметить, что с машиной Конева неладно. Мог он, не желая отвлекать на своё прикрытие других, ведущих схватку, уйти «по-английски», потихоньку. Возможно, Конев получил ранение.

Доктор Франсиско, обследовавший привезенное на аэродром тело, сказал, что Конев был ранен трижды. И каждое из ранений могло привести к смертельному исходу.

Однако, коли он был ранен в бою, то где были и куда смотрели его ведущий и вторая пара? Они утверждали: Конев еще в начале боя оторвался от них. Ушел в самую гущу вражеских машин. И с тех пор они его не видели.

Все было похоже на Конева — и рывок в гущу неприятельских самолетов, и уход вопреки строжайшему приказу на аэродром в одиночку… Похоже на Конева. Но какого? Прежнего!

Он прибыл в эскадрилью в октябре 1937 года вместе с Рязановым. Высокий, широкий в кости, атлетического сложения, Конев с самого начала показал себя настоящим летчиком-истребителем. И машину знал назубок, и уверенно владел техникой пилотирования. После четырех-пяти тренировочных воздушных боев с максимальными перегрузками, он, по докладу инструктора Склярова, был вполне готов к выполнению боевых заданий. И действительно, Конев сразу же показал себя смелым и сильным летчиком с хорошей осмотрительностью и мгновенной реакцией. Воевал он самоотверженно, показал себя настоящим боевым товарищем, на которого можно положиться в тяжелые минуты боя. При таких прекрасных задатках Конев скоро втянулся в суровую боевую работу. Не припомню случая, чтобы он отказался по какой-либо причине от полета. Сильные перегрузки в схватках он переносил, пожалуй, легче, чем кто-либо другой в эскадрилье. Никогда я не видел его усталым после напряженнейшего боевого дня. Во всяком случае нагрузка в пять-шесть боевых вылетов за день на нем сказывалась меньше, чем на других.

К концу Теруэльской операции Конев считался в эскадрилье одним из лучших. В бою умел смотреть и видеть. Мастерство его росло от схватки к схватке. Он реже и меньше, нежели другие летчики, привозил пробоин в самолете. С октября по март на боевом счету Конева числилось шесть сбитых самолетов противника. Из них два уничтожены лично и четыре в группе. А два из четырех — результат свободной охоты в составе звена. Естественно, что одного из лучших летчиков-истребителей включили в состав группы разведчиков-охотников. Эти задания являлись любимейшим видом боевой работы Конева, хотя риск при их выполнении огромен.

Но с ростом мастерства в Коневе четко обозначился и этакий шик. Он весьма неохотно выполнял одно из основных требований — не ходить в одиночку после воздушного боя. Категорически требовалось возвращаться минимум парой. Правило не делало исключения ни для кого. Ни звание, ни занимаемая должность, ни опыт боевой работы в счет не шли. А Конев уже позволил себе подобное нарушение. Произошло это в декабре, в разгар борьбы за Теруэль. После сложного воздушного боя мы пришли на место сбора, израсходовав почти весь запас горючего и боекомплект. Покружили, поджидая отставших, с тревогой пошли на аэродром, потому что Конев отсутствовал. Пришли, сели, а Конев встречает нас на земле. Жив, здоров.

Крепко обиделись на него товарищи. На разборе досталось ему от них поделом.

— Почему так получилось? — спросил у него комэск Платон Смоляков.

Поняв, что дело принимает нешуточный оборот: ребята хмурятся и не глядят на него, Конев попробовал выкрутиться:

— Ну, пришел я на место сбора… Нет никого. Ну и решил идти один… Горючее-то на исходе.

Тогда я попросил инженера Лопеса проверить остаток горючего в машине Конева. Конев покраснел, засопел. Вернулся Лопес и доложил, что в баках истребителя Федора Конева горючего хватило бы еще на 20–25 минут полета.

Странно и неприятно было видеть этого крупного, атлетически сложенного, вполне взрослого человека и, право же, отличного летчика-истребителя в позе нашкодившего школьника.

— Хорош партизан! На что же ты надеялся, если из охотника сам стал бы дичью? — послышались голоса. — Мы его ждем, а он — на тебе! Так не пойдет!

— Товарищи! Ребята… я, право, не буду так… Ну серьезно! — начал Конев. — Ну, пришел в район сбора — нет никого. Чего мотаться?

— Деточка, в какую группу детского сада ты ходишь?

— О тебе заботимся, пойми это! — снова раздались голоса летчиков.

Тогда я сказал:

— Вот что, Конев. Летчик ты хороший. Но разводить партизанщину в эскадрилье никто тебе не позволит. Нервы, кроме того, у всех достаточно потрепаны в боях, и лишние переживания за твою судьбу нам ни к чему. Приказ одному на аэродром не возвращаться — приказ для всех и каждого. Еще раз нарушишь — пеняй на себя. Пока объявляю тебе личный выговор. Еще раз нарушишь приказ — отстраню от полетов и доложу по команде. Пусть начальство решает, что с тобой делать.

— Товарищ командир группы! Товарищи! — буквально взмолился Конев. — Честное слово даю — не повторится такое!

Решили проверить. Действительно, в самый тяжкий период боев в январе 1938 года Конев не нарушил данного слова. Но в конце февраля мы опять не дождались его на месте сбора. Теперь волновались вдвойне: неужели случилось с ним самое страшное? Неужели Конев нарушил данное товарищам слово? Об одном не хотелось и думать, а другое — просто оскорбительно. Обмануть доверие товарищей! И устали мы после схватки с противником, вдвое превосходящим нас числом. Едва перевалило за полдень, а мы уже совершили третий боевой вылет. И впереди ждало нас еще не менее трех воздушных боев.