Чтение онлайн

И в тот же миг, словно для того, чтобы развеять его сомнения, над самой его головой, низко-низко пронесся целый рой пуль. Одна из них звонко щелкнула по шлему Калево, старого товарища и земляка, злобно взвизгнула, рикошетируя. Приятель тоже взвизгнул и, прикрыв голову руками, упал на дно окопа. Похоже, он решил, что ему хватит, и он больше не хочет ничего, даже защищать свою жизнь. Но, так это или нет, а голову было поднять практически невозможно, и кто-то уже, схватившись за лицо, падал, оседал в траншее.

Смутные фигуры становились все отчетливее, товарищи стреляли и он стрелял, но только они все время скользили влево и он никак не мог прицелиться, и только мычал от напряжения, ловя нападющих в прицел. А когда успевал, фигура падала, будто ныряя в слой дымки за миг до выстрела. А на то, чтоб сообразить, толком приготовиться, не было времени, потому что по верхнему краю бруствера. впритирку, стригли струи пуль, и попадали не так уж редко. Ничего не выходило и у пулеметчиков, слишком, неестественно редкой оказалась цепь нападающих, их приходилось выцеливать поодиночке, ну а они – умудрились прижать и пулеметчиков.

И вообще было слишком поздно. "Русся" не только лавировали и стреляли. Нет. Главное – они бежали к траншеям. С тяжеловесным, стремительным напором атакующих буйволов, поневоле вызывавшим страх. Так что вся стрельба, вся попытка отбить атаку от взрыва и до того момента, когда они достигли траншей, длилась буквально несколько секунд. И Тойво вовсе не был уверен, что они попали хоть в кого-то: кажется, они преодолели поле ВООБЩЕ без потерь. Казалось, они способны уворачиваться, и успешно уворачиваются, от пуль.

Пока он провожал взглядом и стволом других, ЭТОТ вынырнул словно из-под земли. Громадная фигура в сером пятнистом камуфляже вывернулась, каким-то диким пируэтом ПЕРЕМЕТНУЛАСЬ через бруствер, на лету всадив две пули в грудь сержанта Эйконена. Нападающий смахнул со своего пути не успевшее упасть тело, как смахивают соломенную куклу, еще две пули – в шею, сбоку, еще одному солдату. Скользнул по траншее, к стрелку, начавшему поднимать карабин, перекинул свое оружие из правой руки в левую, заодно зацепив финна прикладом по подбородок, а правой выхватил у него карабин. Все это время Тойво не шевелился, выпав из поля зрения русского, но и сам не мог ничего предпринять. Он видел, как удар приклада практически снес лицо товарища. Он еще не успел упасть, его голова только откидывалась назад, а русский уже обратился к следующему. Стволом "трофейного" карабина он, на выпаде, ткнул его в грудь, как штыком, с такой силой, что пробил грудную клетку насквозь. Он хрипло выл, как бешеный волк, как сорвавшийся с цепи демон, ни на миг не прекращая стрелять и крушить, как оживший таран, и истребил полтора десятка здоровых, храбрых, обстрелянных парней куда быстрее, чем пресловутый волк расправляется с обитателями небольшой кошары. И настал миг когда Тойво встретился с ним глазми. Он толком не запомнил его лица. Только дико расширенные зрачки и обсыхающую струйку крови из левой ноздри. Не запомнил, потому что в этот миг, как будто не доставало именно взгляда в глаза русского, ХВАТИЛО и ему. После месяцев в бессильном, ежеминутном ожидании небрежной, мимолетной смерти. После многих, многих недель практически без сна, когда слишком ранней побудкой неизменно служили разрывы русских снарядов. После сегодняшнего страшного потрясения от мгновенной катастрофы, этот взгляд был последней каплей. ЭТО не было, не могло быть человеком. Погибельное оцепенение мгновенно прошло: куда там! Враг двигался молниеносно, но неторопливый, обстоятельный Тойво сейчас двигался еще быстрее. Он вылетел из траншеи, как будто им выстрелили, и теперь бежал так, будто на пятках у него выросли крылья, в спину дул ураган, а земля сама бежала навстречу. Зигзагами. Не оглядываясь. Не чувствуя, что по ногам у него течет. Перелетая препятствия, как призовой жеребец на конкуре. И рядом, как на крыльях, летели, изредка подрываясь на собственных минах, его товарищи. Те, понятно, кто уцелел. Подгонял их только редкий, но довольно точный огонь из стрелкового оружия. На самом деле у Свирской Двадцатки осталось не так уж много патронов.

Чего не знали побежденные, так это того, что люди, атаковавшие их этим утром, разумеется, не были ни обычной пехотой, ни даже "обычными" штурмовиками. Группа Кирьянова подбиралась по одному из частей так называемой "тяжелой пехоты", которая сама по себе относилась к "средством усиления". И неуязвимость их объяснялась отнюдь не только уникальным мастерством взаимодействия и передвижения под огнем, хотя, в первую очередь, безусловно этим. Дело в том, что на них мастера 63-го сделали уже настоящие латы. Не чета "свитерам" в которые был наряжен, по зимнему времени, Марш. Многослойные шлемы с пелериной, закрывающей шею. Протектированные сапоги, защищавшие ноги от многих типов противопехотных мин, брюки из высокомодульной ткани, не пропускавшей осколки, и сложный бронежилет, защищавший не только грудь и живот, но и пах, – посредством широкой лямки, соединяющей переднюю часть с задней, и пропущенной между ног. Защита "держала" винтовочные пули и до девяноста процентов осколков.

И, разумеется, к высшей "акробатике" поля боя В ЛАТАХ были способны очень немногие. Буквально единицы. Как правило, из числа спортсменов с довоенной подготовкой, высокорослых, крупных людей выдающейся силы и выносливости. Единственное исключение относится к категории тех, что подтверждают правило. Лобанов-"Лобини" был природным "цирковым" и до войны несколько лет отработал бессменным "низом" в группе силовых акрабатов. Собственно, при его-то габаритах, он и был-то в "верхних всего ничего, года полтора. Зато, при нужде, легко мог заменить "атлета".

Таких, чтобы соответствовали всем требованиям, на всем фронте нашлось всего девятнадцать человек, потому что в Свирской Двадцатке на самом деле было именно девятнадцать человек. Вместе с командиром. Кстати, посовещавшись, группа вооружилась "КАМ-42", которым, как правило, пренебрегали: за возможность захватить намного больше боеприпасов.

Ну и в заключение, следует заметить, что выл бывший "цирковой", ныне гвардии старший сержант Лобанов не просто так. Да, от ярости. Да, от страха, не без того. Но еще, для надежности, бойцов угостили адским коктейлем из фенамина – со старой, доброй колой. Понятно, помимо водки. Да и что такое двести граммов такому человеку? Даже не смешно, ей-богу.

Можно было добиться того же самого результата более простыми средствами? Безусловно. Три приданных 23-й армии "бурана" внезапным ударом перед "нормальной" артподготовкой в пару залпов свели бы плотность обороны на фронте два-три километра к чисто номинальным величинам, а авиация, как положено, задержала бы подход резервов. Основная, стандартная в действиях против Финляндии, неплохо отработанная технология реализации численного и технического преимущества.

Но кто-то там, "наверху", кто, похоже очень хорошо помнил сорок первый год, решил именно так. Он знал, что НАСТОЯЩИЙ страх человеку может внушить только другой человек. При встрече лицом к лицу. Расчет, в общем, оправдался. Среди финских солдат, и без того деморализованных трехмесячным сидением под бомбежками и артобстрелами, очная ставка с бойцами Кирьянова вызвала крайний упадок духа. Куда больший, чем самый страшный обстрел или массированная танковая атака. Настроения, даже слишком близкие к паническим, даже при том, что дружному лепету беглецов о том, что русских "не брал ни нож, ни пуля в упор" – не больно то поверили.

Лаврентий Павлович, кстати, свои обещания сдержал, даже с лихвой: "Героя" получили ВСЕ девятнадцать членов группы[37]. И те, кто не относился к НКВД, поскольку группа была сводной, и в ней числилось восемь человек армейцев. Не важно.

– Это значит, что они переправились, захватили плацдарм, и отбили все атаки, пока их саперы наводили переправу, пока гнали вперед линейные части. Тут интересно, что, по свидетельству очевидцев, они НЕ ПОНЕСЛИ ПОТЕРЬ.

– А чего вы хотели от донесения беглецов? Они врут либо про неисчислимые полчища, которые они замучились косить, пока их не задавили числом. Либо что-то, – Кейтель брезгливо ткнул пальцем в бумажку, – вроде этого… Совершенно обычное дело на войне, и не понимаю, зачем вы мне показываете эту бумажку?

– Затем же, зачем командир целого армейского корпуса счел необходимым отдельно донести о небольшом, в общем, эпизоде огромного сражения. На мой взгляд, безнадежно проигранного огромного сражения.

Он хочет сказать: раньше русские брали числом и подавляющим превосходством в огневой мощи, а теперь дело обстоит по-другому. Мы не можем противостоять им равными силами и даже при численном превосходстве с нашей стороны. Иными словами, НИЧЕГО не можем противопоставить тактике, организации, выучке Красной Армии. Вы читали, что здесь написано относительно потерь русской штурмовой группы? Так вот я тоже не знаю, какие потери несет русская сторона и несет ли вообще. Наверное, – да. Штурм Выборга был довольно ожесточенным. Только теперь они тут же отходили, встретив сопротивление, и разносили его очаги из пушек. Знаете, как действуют на укрепления снаряды железнодорожного орудия калибром в четырнадцать дюймов? Мы не видим никакого эффекта от своих усилий, и, значит, больше не можем противостоять.

Я ответственно говорю: очень на то похоже. Прежде нашей стратегией было затягивать войну так долго, наносить потери настолько большие, чтобы в какой-то момент они сочли продолжение войны невыгодным. И вся тактика нашей армии была заточена под эту стратегию. Теперь они сыскали противоядие против всех наших тактических принципов. В то, что рассказывают об их новых переправах, я, лично, не верю: совершенно баснословно, а у страх глаза велики, – но они и впрямь перебираются через болота и реки что-то уж слишком легко. А знаете, например, как они противодействуют подрыву мостов и железнодорожного полотна? Очень просто: задерживают наши отходящие войска непрерывными бомбардировками, а сами тем временем успевают к мостам первыми. Мы не Германия. Нам гораздо труднее погубить тысячу финнов только для того, чтобы мост не достался русским. Нас слишком мало. Если мы будем в том же стиле упорствовать слишком долго, может оказаться, что наше упорство уже ни к чему. В армии сейчас практически все мужчины с восемнадцати до пятидесяти двух, а на призыв семнадцатилетних я не пойду. В армии сейчас восемьдесят пять тысяч молодых крепких женщин на тыловых и вспомогательных должностях, а на то, чтобы ставить их в линию, я уже не пойду. Все имеет свой предел, господин генерал-фельдмаршал.