Чтение онлайн

Но я могу куда больше. Мое убежище — подлодка класса Resolution, длиной 425 футов. Их построили всего четыре: «Резолюшн», «Рипалс», «Ринаун» и «Ривендж» [39] . Четыре — и эту, совершенную во всех деталях: максимальная скорость под водой — 25 узлов, ядерная паропроизводящая установка, сконструированная Rolls-Royce, команда — 143 человека. Когда я начала с ней работать, сразу поняла, что могу назначить функцию каждому пульту, но для этого мне нужны матросы; мало-помалу я нагрезила и их: призрачную команду, состоящую из друзей, родных и героев детства. Теперь все они здесь, в моем сознании, одеты в форму, которую я придумала, делают то, что я им приказала, заботятся о корабле; каждый кусочек меня выполняет то, что я говорю. Это мой последний бастион, тайник для секретов. Все матросы здесь правдивы. Здесь, в том месте, где должна храниться моя моторная память, где я приказываю сердцу качать кровь, а легким — дышать. Всем этим теперь придется заниматься машинам, и они займутся, поскольку Оливеру страшно нужно узнать, что я здесь делаю. Он хочет получить эту лодку больше, чем что бы то ни было, бортовые журналы и справочники шифров, все остальное. Хочет заполучить настоящую меня. Наверное, его всегда расстраивало, что я мало рассказывала ему о себе.

Он будет поддерживать во мне жизнь столько, сколько потребуется, чтобы пробраться сюда.

Есть одно отличие в устройстве этой субмарины и ее команды от того, какое вы нашли бы на тех самых исторических подлодках: только у меня есть залповые замыкатели. По-настоящему они должны быть у капитана и старшего помощника, чтобы те вместе могли запустить основную боевую систему и открыть огонь. Но здесь в этом нет необходимости.

В этом смысл упражнения, и я хотела построить подлодку «Ребус», а не что-то другое: эти лодки были частью британской программы ядерного сдерживания, на них установили шестнадцать ядерных баллистических ракет «Поларис». Отсюда я могу обращать города в пепел.

А ваш Бэмби такое может?

Ну давай, Оливер. Давай.

Инспектор видит чей-то сон, ленивый и спокойный. Она лежит в более мягкой и широкой постели, чувствует в руке бесконечно дивную и привлекательную эрекцию своего любовника. В полусне она бездумно поглаживает член, а потом, завладев вниманием мужчины, расслабленно откидывается, чтобы они могли заняться любовью. Он шепчет ее имя, но она не может его расслышать — слишком много других приятных ощущений: его запах, его вкус, его ладони — одна на бедре, другая на груди, напряжение внутри, приближение кульминации. Она смотрит на себя, потом на него. Она двигается неторопливо, ловит его пальцы и прижимает их к своему телу, покачивается, изгибается в поисках лучшего пути. Столько обходных тропок, и каждая по-своему интересна. Но не сегодня. Она чуть поворачивается, смеется, когда слышит, что у него пресеклось дыхание, замечает то же в своем голосе. И тогда у них все получается, а напряжение — уже неподходящее слово. Время течет — медленное, как мед. Секунды, минуты, больше. Наконец она говорит что-то на языке, которого не знает, и на миг застывает в полной неподвижности, тягучая вспышка физического света накапливается в костном мозге, а потом достигает кожи.

— Диана, — шепчут его губы у ее плеча. — Ана, Ана, Ана. Звезда моя.

— Да, — соглашается она, — я тебя тоже люблю.

Глаза Нейт невольно распахиваются и видят слабое мерцание ночного города, потрескавшийся потолок ее комнаты. Тонкая, с волос, трещинка бежит от одного края к другому, местами почти незаметная. Ничего серьезного — последствия жаркого, сухого лета два года назад, вызвавшего перемещение глинистой почвы Лондона. Нейт приказывает своему телу успокоиться и взять себя в руки. Сон оказался до боли реалистичным: немутные, неполные и бесцветные образы, но кристально-ясные мгновения бодрствования. Она почти ожидает ощутить позади тяжесть его тела, и быстро поворачивается, желая убедиться, что она на самом деле одна. А если бы нет? Схватка в горизонтальном положении? Арест и допрос? Или снова секс?

Ох, Джонатан Джонс. Человек с собакой. Где ты, когда так мне нужен? В цифрах на экране, разумеется. Этот узор не заменит физического присутствия, но лучше, чем ничего.

Джонатан Джонс и его плечи — чуть шире среднего. Специалист по разрешению конфликтов; хобби — гончарное дело и прогулки на велосипеде. Ему нравится итальянская кухня, и он не ест креветки, потому что отравился ими в детстве. Не сильно, ничего серьезного, просто больше он это в рот не возьмет, как вы не станете жевать кровельный картон.

Нейт знает, что он тоже смотрел ее историю — аккуратно, как и следует человеку, который делает вазы из мокрой глины. Его прикосновение к ее цифровому «я» полностью соответствует ее интересу к его профилю. Позвольте? Милости прошу. Мне бы хотелось узнать… Да. Может быть, вы?.. Да, конечно. А если да, то чай или кофе?

Он любит чай: зеленый или улун, без молока. И терпеть не может лапсанг сушонг, который когда-то назвал «пошлым». Она никогда не пила улун. Он никогда не пробовал циветный кофе, но она знает, что хочет попробовать. Может, они и не говорят друг с другом, но все равно общаются на поле открытых поисковых запросов. Молчаливые разрешения для взаимного изучения: тонкий язык тела в бестелесном обществе.

Человек с собакой. А вдруг его пес меня невзлюбит?

Нейт рычит и уходит в ванную, чтобы плеснуть водой в лицо; старается не глядеть себе в глаза в зеркале. Когда она так просыпается — точнее, не так, раньше такого не бывало, просто посреди ночи, — не включает свет в квартире, чтобы не провалиться в дневной режим, который не позволит ей опять уснуть. Это уютная темнота, в которой Нейт передвигается с привычной уверенностью. Босые ноги знают все зазоры между половицами, дыры от сучков и торчащий гвоздь в двух футах от двери спальни. Потри его каблуком на удачу или чтобы убедиться, что стоишь там, где стоишь, но не наступай. Она касается притолоки, слышит голоса снаружи, в коридоре: загулявшие жильцы возвращаются домой. За окном она видит огни Пикадилли, электронные билборды с поздравлениями то ли по-китайски, то ли на иврите, какой-то незнакомый алфавит — может, хинди или санскрит. На картинке появляется женщина на фоне африканских гор, потом бутылочка с духами, затем опять непонятный текст. Нейт отворачивается и идет в ванную.

Она открывает кран, но вода не течет: обалденные викторианские строители. Затем ее внимание привлекает скрип внутри. Нейт знает, что он идет не совсем внутри, не в квартире. Знает, но сердце все равно начинает тревожно биться.

Глупость. Это труба в западной стене, в подвале включился котел, гонит тепло в доисторические батареи, что по иронии судьбы означает, что в доме выживет только новая, современная мебель: антиквариат полопается от постоянных резких перепадов температуры.

Нейт оставляет кран в покое — когда в трубы прокачают, что там в них качают, воздушная пробка сама уйдет, и потечет вода — и вскидывает голову, прислушивается к мышиной возне (а может, это крысы), к порывам ветра за окнами, к открывающейся двери подъезда тремя этажами ниже, и холод все равно пробирается в квартиру, хоть она и наклеила везде уплотнитель. Ноги покрываются гусиной кожей. Паранойя шепчет, что сквозняк был слишком сильный, что в эту комнату он не мог пробраться, если бы входную дверь не открыли. Нейт сама не уверена, что это правда.

Она — инспектор Свидетеля, занимается высокоприоритетным делом. Такую работу не все любят. Она пока не решается задать себе вопрос: кому может не понравиться ее расследование. Скажем, преступникам. Или злодеям. Злодеи всегда ненавидят копов. Не обязательно представлять себе Лённрота, крадущегося, словно белый паук, по коридору.

Наверное, я могу проходить сквозь стены.

Замедлив дыхание и открыв рот, она прислушивается.

Тишина.

Разумеется, тишина. Но какая? Как отличить пустую тишину безлюдного дома, где одна женщина тихо стоит посреди ночи, от тишины, в которой замерли два смертельных врага, и каждый пытается услышать другого?

Батарея начинает тарахтеть, звук нарастает из глубины, будто заключенный колотит ботинком по трубе. Здесь он громче всего, а значит, Нейт фактически оглохла. Значит ли это, что убийца пойдет сюда, чтобы узнать источник шума? Или он (она) пойдет дальше своей дорогой, опознав его природу? Тот скрип, например, мог оказаться предательской половицей в кухне. Приглушенный шелест — крылья голубей. Или что-то другое.

Нужно двигаться. Или замереть. Напасть — или спасаться. Жизненно важно что-то сделать, даже если это значит не делать ничего. Если смерть застанет ее врасплох посреди мучительных колебаний, это полный провал.

Нейт отводит взгляд в сторону и в тот же миг чувствует губами касание воздуха, секунду боится снова посмотреть вперед и увидеть кого-нибудь. Она воображает Лённрота едва ли в дюйме от себя: огромные черные глаза, кривой рот распахнут и вот-вот укусит. Сексуальные хищники кусаются. Как и тюремные бойцы. Или животные. Кто из них Лённрот? Никто из перечисленных.

Она вытягивает вперед руку, и та не встречает сопротивления, затем чувствует спиной щекотку и гадает, не забрался ли невидимый гость ей за спину, в мертвую зону между лопаток. Если перевести взгляд, можно посмотреть в зеркало, но если она так сделает, увидит, что происходит. Вдруг увидит Лённрота, бледного и призрачного, но лишь в отражении? Белая рука тянется из зеленоватого посеребренного стекла. Белые зубы в ухмылке.