Чтение онлайн

– Я не по вызову, – ласково сказал Мышкин.

– А шо такое? – прокудахтала трубка.

– Мне надо бы поговорить с председателем общества.

– Председатель правления, молодой человек! Так будет правильно.

– Извините, мне надо переговорить с председателем правления общества ветеранов, – старательно исправился Мышкин.

– Общество ветеранов не у нас. У нас тут общество еврейских воинов-ветеранов!

– Мне именно ваше общество и нужно. Можно поговорить с председателем?

– Я председатель. Что надо? Кто-нибудь еще умер?

– Можно к вам приехать? – уклонился Мышкин. – У меня есть несколько мелких вопросов по поводу…

– Ко мне? – резко перебил его собеседник. – Я у вас лечился?

– Не знаю. Но я по поводу умершего нашего больного Штейна Абиноама Иосифовича.

– Какой еще Штейн! – завопила трубка. – Какой Иосифович! Он же умер! Поздно спохватились, молодой человек. Ему врач давно не нужен.

– Я знаю, – как можно мягче ответил Мышкин. – Где вы находитесь? Я имею в виду вашу организацию…

Общество еврейских воинов – ветеранов Великой Отечественной войны находилось на Садовой, в двух шагах от Невского проспекта, возле ресторана «Баку» – в том же доме, что и комитет по торговле, только на третьем этаже, где когда-то был Главлит – советская цензура. Охранник, молодой красивый еврейский парень, небрежно глянул на служебное удостоверение Мышкина, потом скользнул цепким взглядом по его лицу. «Сфотографировал!» – понял Мышкин. И вежливо открыл перед Дмитрием Евграфовичем железную дверь.

– Прошу вас.

В конце темного коридора, где стоял спертый ядовито-пластмассовый дух недавнего евроремонта, Мышкин постучал в дверь с табличкой «З.С. Брафман. Председатель правления ОЕВВВОВ».

– Открыто! – раздался оттуда знакомый петушиный крик.

За столом с древним, еще советским черным телефоном сидел скрюченный, совершенно лысый старикашка лет ста. Или больше. Но когда при виде Мышкина в его прищуренных глазках сверкнули голубые молнии, а на загривке заметно поднялась шерсть дыбом, Дмитрий Евграфович понял, что перед ним не божий одуванчик, и даже не петух, а вполне еще крепкий бульдог с железными челюстями.

– Дмитрий Евграфович, – представился Мышкин и слегка поклонился.

– Зуся Соломонович, – привстал бульдог, едва заметно вильнул хвостом и протянул Мышкину скрюченную артритом лапу.

– Простите, я не очень хорошо слышу, – смущенно предупредил Мышкин. – Простудился немного, да и возраст, знаете ли…

– Ах! – Брафман погрозил ему узловатым пальцем. – Ах, какой вежливый молодой человек! Всё вы хорошо слышите – я же усё вижу! Только такое имя, как у меня, еще не слышали, да? Правда?

– Правда, – признался Мышкин.

– Тогда называйте меня просто: Исус Соломонович.

– Иисус? – поразился Мышкин.

– Нет. Никакой там И-и-и-сус! Не так, как распятого. Хотя… знаете, какой он был национальности – распятый?

Мышкин удивился:

– А разве в национальности дело?

– А разве нет?

– По-моему, нет. Все от конкретного человека. От души. От натуры. От воспитания. А Христос, считается, был живой Бог. У Бога нет национальности, по-моему.

– Всё-то вы знаете! – прищурился бульдог. – Так что меня зовут просто Исус! – Брафман хлопнул ладонью по столу. – Поняли?

– Понял.

– Так что вам надо от Штейна? Он умер!

– Знаю, поэтому…

– Если он там что-то кому или вам лично за лечение должен, то с него и спрашивайте. Здесь не нотариальная контора. Мы его похоронили за свои деньги, за общественные, а салют из автоматов в крематории был бесплатный, потому что Штейн Абиноам Иосифович был на войне и бесплатный салют заработал на фронте.

– Нет-нет, я не о том, – запротестовал Мышкин. – Мне просто нужно выяснить несколько формальных обстоятельств. Для истории болезни. Сотрудники не записали, поленились, а я должен теперь выяснять.

– И шо вы хотите выяснить? – Исус снова метнул холодную молнию прямо в лоб Мышкину. – И зачем? – чуть мягче спросил он. – И для чего? – добавил еще мягче.

– У Штейна ведь были… то есть, имеются близкие родственники?

– Никого! – с неожиданным раздражением отрезал Брафман. – Никого абсолютно. Только мы – его фронтовые товарищи.

– А вот… – Мышкин достал из кейса историю болезни. – Он сам дал о себе сведения, что у него есть дочь… вот: Штейн Эсфирь Абиноамовна, по мужу – Маргулис. Проживает в городе… вот – Беэр-Шева, Израиль.

– Это – дочь?! – вдруг завопил Зуся.

Он вскочил и схватился обеими руками за свою розовую лысину.

– Это дочь, я вас спрашиваю? Это совсем не дочь Абы Штейна, большого советского гражданина, члена партии КПСС и ветерана – героя Великой Отечественной войны! Какая она дочь?!

– А кто же? – удивился Мышкин.

– Кто? Это ее еще надо назвать – кто! Сука она! Большая жидовская сука! – с жаром заявил Исус Соломонович. – Хорошо, хоть фамилия другая, что не позорит честного Абу Штейна! – и он рухнул в кресло.

Мышкин склонил голову и посмотрел на Исуса поверх очков.

– Признаться, Исус Соломонович, я не совсем вас понимаю.

– А что тут понимать? – отмахнулся Брафман. – Что тут понимать, объясните мне!

– Честно говоря, это я надеялся, что вы мне объясните, – осторожно сказал Мышкин. – Если сможете.

– Я? Я смогу! – заявил Брафман. – Это очень смогу. Допустим, что вы, – он ткнул пальцем в Дмитрия Евграфовича, – что вы собственной персоной уже полностью умерли.

– Я? – застенчиво усмехнулся Мышкин.

– Ну не я же! – возмутился Брафман. – Такое может быть? Или все-таки нет?

– С каждым может, – поспешил согласиться Мышкин.

– И вы не здесь у меня сидите, а лежите весь одинокий, больной и совсем мертвый не в гостинице «Астория» в ресторане, а в морге Успенской больницы.

– Возможно, так и будет, – согласился Мышкин.

– А у вас дочь Фира в Израиле! И много друзей в России, в Петербурге. И друзья посылают вашей дочери одну, две, три и даже четыре срочные телеграммы – за свой счет, из своего кармана: «Фирочка, папа умер, приезжай!» И в каждой телеграмме есть телефоны. Мои и моего заместителя Фимы Каценеленбогена телефоны – здесь, и домашние, и трубка. А в ответ вам ни одного звонка, ни одного слова. Хоть бы отозвалась, сучка, и сказала: «Не приеду. Не надо мне такой мертвый папа». Вам бы это в гробу понравилось?

– Нет, пожалуй… Точно не понравилось бы! Даже в гробу.

– Пять дней ждали! Пять дней!.. А по еврейскому закону надо хоронить в первый. Все равно, когда мы собрались его хоронить, а его уже похоронили.

– Кто?

– Государство ваше. В крематории сожгли. Но урну с золой таки нам показали. И сделали салют из автоматов Калашникова.

– Кремировали? Без согласия родственников? – воскликнул Мышкин.

– И где те родственники?! – завизжал Брафман. – Где, я вас спрашиваю?

– Может, телеграмма не дошла? – предположил Мышкин. – И дочка до сих пор ничего не знает.

– Не знает!.. – закатил глаза Брафман. – Он сказал: «Она не знает!» Не смешите меня. Это вам не Ленинград, это Израиль! Там все про всех знают. И мне люди с почты в Беэр-Шеве очень подробно по телефону рассказали, как ей носили телеграммы на квартиру, и она кривила свою жидовскую рожу: «Ах, как не вовремя папа умер!» А? А кто умирает вовремя? Я вас спрашиваю!

– Может, у нее просто денег на дорогу не нашлось?

– Не смешите меня, молодой человек! – теперь в его глазах сверкнули две голубые льдинки. – На похороны отца нет денег! На лечение может не быть. А на похороны – всегда. Ха! Я вам скажу еще больше, – он перегнулся через стол и продолжил – таинственно и с нажимом: – У нее много денег. Больше, чем у нас с вами и у вашей бабушки. Когда она туда приехала, сразу, на второй день открыла в Хайфе бордель. Это значит – подпольный публичный дом. И теперь вы мне хотите сказать, что Фирка – хорошая еврейская девочка?! Сидеть бы ей в тюрьме в Хайфе, а лучше арабам ее передать – у них тюрьмы пострашнее. Но хорошо, ей повезло, потому что отец главного милиционера в Хайфе был однополчанином Абы Штейна, в одной дивизии служили, на одном фронте. И паспорт израильский у нее не отняли. Только заставили переехать. Зато она сразу примчится сюда за наследством, когда срок подойдет.

– И что, большое наследство? – поинтересовался Мышкин, но тут же добавил: – Извините. Не мое это дело.

– Какое там! – махнул рукой Брафман. – Двухкомнатная на Московском проспекте. Может, на сберкнижке есть немного. Было когда-то побольше, так Гайдар с Чубайсом обокрали Абу, как и нас всех… Он же всю жизнь проработал парикмахером в Доме офицеров на Литейном. А потом пенсию получил, как все, – на молоко кошке и то мало.

– Значит, получается, что Фира Абиноамовна не могла обратиться к нам с просьбой не производить вскрытие покойного отца?

– Что? – удивился Брафман. – Вскрытие? Какое ей дело до вскрытия? Она даже не знает, в какой больнице Штейн лечился, где умер и в какую урну его высыпали. И где та урна сейчас?

– А сам покойный? Мог он высказать такое желание? Например, из религиозных соображений?

– Чепуха! – заявил Брафман. – Аба – член партии с сорок второго года. Настоящий коммунист. Он и в синагоге ни разу не был за всю жизнь… Наверное.

– А из вашей организации… Кто-нибудь мог обратиться в больницу с таким запретом?

– Ерунда! Нам-то зачем? Вы покойников разрезаете для науки?

– Для науки.

– Вот и режьте себе дальше. Совершенно спокойно режьте, – разрешил Брафман. – Лично я про себя – не против, когда к вам попаду. Можете и меня разрезать, если поможет.

– Спасибо, Исус Соломонович, за вашу любезность и согласие. Для нас это большая ответственность. Постараемся работать еще лучше, – пообещал Мышкин и встал.

Они пожали друг другу руки, но Мышкин не уходил.

– Можно еще вопрос? Не по теме?

– Пожалуйста.

– Вот у вас организация… по национальному признаку… Зачем вам это понадобилось?

– Как зачем? – удивился Брафман. – Чтобы помогать друг другу, семьям, детям, внукам. Разве от этого жидомасонского государства что-нибудь дождешься? Оно только и способно, что преступления Гитлера своей стране приписывать! Про Катынь слышали?

– Да уж слышал.

– Вот-вот! Геббельс на том свете от радости «Семь-сорок» танцует! Сам президент России взял на себя расстрел поляков. И русский премьер-министр! А до них – и Горбачев, и Ельцин оговорили и оклеветали собственную страну! Вот скажите, почему, когда КГБ признался, что Рауль Валленберг [38] умер у них в тюрьме, на Лубянке… то хватило одного раза признать и за Валленберга извиниться. Сам Андропов [39] извинялся. Не знаете, почему один раз? Я скажу: потому что это была правда! Рауль Валленберг умер в тюрьме НКВД. Один раз умер и один раз извинились. А почему про Катынь столько лет каждый год признаются и прощения просят? Одного раза недостаточно? Правильно, недостаточно! А почему? Да потому что это неправда! Никто им не верит, что Сталин виноват и своих союзников будущих взял и расстрелял. Он же тогда решил создавать советскую польскую армию против Гитлера. Но для польской армии нужны-таки поляки. Зачем их расстреливать? Не смешите меня. А вот над Россией сейчас весь мир смеется! Все знают, что поляков немцы расстреляли! Ничего, – мрачно пообещал Брафман, – скоро мы узнаем, что и Освенцим Красная Армия устроила, и холокост Берия организовал…Так что вот так, молодой человек! Что можно простому советскому еврею ждать от такого государства? Вот и приходится нам объединяться. А вот когда эта власть рухнет, нам, евреям придется отвечать и за Чубайса, и за Абрамовича, и за Березовского. За всю воровскую банду. Они воровали, грабили, людей убивали, вывозили миллиарды по Женевам и Лондонам, а нам – отвечать. Как во все времена… может, кто-то и успеет убежать в Израиль или в ту же Германию – среди немцев евреям сейчас лучше всего. За деньгами не надо бегать. Деньгами за холокост немцы сами на квартиру приносят. Но уже такой старый или такой совсем русский, как я?.. Куда мне ехать! Не доеду.

Мышкина внезапно стало жаль этого колоритного старика. Он вздохнул и спросил:

– А если… если бы однополчанин Штейна или ваш, но другой национальности, казах, например, или русский, захотел к вам, вы его к себе приняли бы?

Тонкие губы Брафмана сложились в презрительно-брюзгливую усмешку.

– Вы читали табличку на двери? – властно спросил он.

– Конечно, – улыбнулся Мышкин. – У вас это взаимопомощь. А если бы появилась организация, такая же, ветеранская, но только для русских? В России для русских? – совсем весело спросил он.

– Ха! – фыркнул Брафман. – Зачем вы так спрашиваете? Вы сами знаете, как это называется. Национализм и шовинизм.

– Да-да, – торопливо согласился Мышкин. – В самом деле. Преступление.

– Хотя… хотя… – с неожиданным сочувствием добавил Брафман. – Вам, русским, тоже надо брать хорошие примеры. Хоть с нас. У вас нет такого национального единства.

– Вы абсолютно правы, Исус Соломонович, – грустно подтвердил Дмитрий Евграфович. – Нам все равно, кто какой национальности. Был бы человек хороший. Так нас с детства учат. В самом деле, не могу же я любить бандита и убийцу Ельцина только потому, что он русский. Оттого и страдаем. Грузин Сталин поднял Россию из дерьма на высоту, небывалую в истории человечества. А русский Горбачев ее развалил. Нынешние вообще превратили остаток России в концлагерь, где заключенными – нормальные законопослушные граждане, а надзирателями – воры и бандиты…Спасибо вам! За все.

Провожая Мышкина до выхода, охранник пожелал ему всего доброго и неожиданно добавил, улыбнувшись:

– Раскричался наш Зуся. Он вообще любит кричать – такой характер. Вы на него не обижайтесь. Вообще, он мужик хороший.

– Я заметил, – усмехнулся Мышкин. – Берегите его.

Спускаясь в ПАО, он еще на лестнице услышал, что в его кабинете надрывается телефон. Мышкин торопливо открыл дверь и бросился к столу.

– Вы где так много ходите и гуляете? – раздалось в трубке знакомое пронзительное кудахтанье.

– Это вы? – удивился Дмитрий Евграфович. – Зуся Соломонович?

– Я точно есть Зуся Соломонович! А вот вы, доктор, где гуляете?

– В настоящий момент я на службе.

– Это сейчас вы на службе. А раньше? Целый час вам звоню, а вас нет!

– Но… Исус Соломонович… Я ведь был у вас, потом добирался общественным транспортом… «И что я перед тобой оправдываюсь?»

– Целый час надо ехать?! – не отставал Брафман. – Целый час!

– Вы что-то хотели спросить? – осведомился Мышкин.

– Еще как хочу спросить!

– Пожалуйста.

– Так вот, молодой человек. Я хочу узнать, знаете вы или не знаете: а что – Бог есть?

– Бог?… – удивился Мышкин. – Бог и религия не по моей специальности. Я занимаюсь наукой.

– Вы так думаете? Бог для вашей специальности не годится? А для других годится?

– Не знаю. Отчего такие интересные вопросы?

– Оттого, что сейчас узнаете! – с угрозой пообещал Брафман. – Вы за Штейна спрашивали и за его дочку, бандершу из Хайфы. Так?

– Бандершу? – растерялся Мышкин.

– Хозяйку борделя, то есть дома терпимости. Так в Одессе называют – бандерша и всё. Так знайте: эта сука объявилась. Прискакала. За наследством!

– В самом деле? – равнодушно удивился Мышкин. – Вы говорили, что после Штейна ничего не осталось.

– О, еще, оказывается, что осталось! – воскликнул Зуся. – Целых триста тысяч зеленых долларов!

– У парикмахера? Триста тысяч баксов? Откуда? – возмутился Мышкин.

– А что, по-вашему, парикмахер не человек? – обиделся Брафман.

– Ну, отчего же… Это же сколько парикмахеру надо работать, чтоб накопить триста тысяч долларов. Слухи, наверное?

– Никаких слухов! – отрезал Брафман. – Один наш ветеран только был у меня. Он адвокат у Штейна. Готовил завещание, печати ставил. И все триста тысяч долларов Штейна завещал… кому? Вы думаете?

– Даже не думаю.

– Триста тысяч! Понимаете? Целых триста тысяч! – вопил Брафман, будто его резали, чтоб отобрать у него эти триста тысяч. – Прискакала за наследством, а Штейн!.. А Штейн!.. – задыхался Зуся Соломонович. – Взял да и завещал все в благотворительный фонд «Смерть раком»! В Женеву! А ей – ни доллара, ни рубля, ни шекеля! Чтоб знала, как папу надо любить.

Мышкин молчал.

– Вы что там? – спросил Брафман. – Удивляетесь?

– В какой-то степени, – в раздумье ответил Мышкин. – Не знаю, где такое благотворительное общество с таким названием.

– Может, как-то по-другому, но против раков – точно. Они в Женеве частное предприятие открыли. Ох, какой молодец наш Абиноам! Какой молодец! Но мог бы и фронтовым товарищам отсыпать. Хоть половину. Только мы и нашлись у него в трудную минуту. Теперь уже ничего не сделать. Швейцарские раки не отдадут, ой-вей!

– Спасибо, Зуся Соломонович. Одного не понимаю, зачем вы мне сообщили. Мне совершенно не интересно. И завещание Штейна не имеет отношения к моим служебным обязанностям.

– А затем, чтоб вы знали: Бог есть!

– Спасибо большое. Учту в своей работе.

– Будьте здоровы, доктор!

– И вы тоже, – Мышкин положил трубку.

Да, новость, действительно, была интересная.

Впервые Мышкину очень не хотелось идти на утреннюю конференцию. Он прекрасно знал, чем она кончится. Заведующая архивом и без пяти минут кассирша мясной лавки Потапова вцепится ему в горло и не разожмет челюсти, пока он не вернет ей историю болезни Салье. Он должен был отдать ее три дня назад, но не выпадал момент скопировать документ.

До начала оставалось еще сорок минут. Но Мышкину надо было всего четверть часа. И Дмитрий Евграфович полез с ключом в нижний ящик своего стола.

Ключ в замке не проворачивался. Мышкин вытащил его, снова вставил, пробовал провернуть ключ вправо, потом влево. В конце концов ключ застрял намертво. Вчера замок открывался нормально.

Мышкин приказал себе успокоиться. закрыл глаза, расслабился, ясно представил себе, как ящик сейчас откроется сам. Потом изо всех сил рванул ключ на себя. Послышался треск, отлетела щепка, и ящик с запертым замком вылетел на пол.

Ящик был совершенно пуст. Еще вчера вечером в нем лежала история болезни Салье, сорок страниц начатой докторской диссертации, пять страниц недописанной статьи, «Правила дорожного движения», шесть гибких дисков и два компакта и, наконец недочитанный исторический роман «Наследство последнего императора». Но это все ерунда. Хуже всего, что пропали стекла с нелегальными срезами.

Он положил ящик на стол. Осмотрел и ощупал сантиметр за сантиметром. В правом углу фанерное дно отошло сантиметра на полтора. Он сунул руку в проем стола, пошарил наугад и почувствовал, что порезал палец. Пошла кровь, но Мышкин вздохнул с облегчением. Не обращая на порез, нащупал выпавшие стекла – пять штук. Шестого не было.

Пошептал над окровавленным пальцем, проделал несколько пассов – без толку, кровь обильно стекала на пол. Он понял, что сегодня остановить кровь не получится, и заклеил порез пластырем.

Загремела дверь. Мышкин прислушался к шагам на лестнице – Клементьева.

– Вы уже здесь? – удивилась Большая Берта.

Мышкин угрюмо глянул на нее поверх очков и снова уставился в ящик.

– Нет, – проворчал наконец. – Не здесь. Я в Лас-Вегасе.

И рявкнул:

– В Лас-Вегасе! Поняла? Где мне еще быть?

– Что-нибудь случилось? – встревожилась Клементьева.

– Вот, – он кивнул на ящик. – Взлом. Какой сволочи понадобился черновик моей диссертации? И история Салье? Дебилы чертовы, даже замок не смогли открыть по-человечески!

– Замок сломала я.

Мышкин уставился на нее.

– Какого черта?.. – угрожающе начал он.

– Того самого, который притащил сюда Потапову, – невозмутимо ответила Большая Берта. – Почему-то в семь вечера притащил. Орала на всю клинику – немедленно подать Салье! Я даже испугалась за нее: вдруг у нее инсульт состоится. Да на моих глазах. Говорю: «Завтра шеф придет и отдаст».

– В самом деле, странно. Что она с ней собралась делать? Да еще вечером. Ей домой бежать, чтоб муж не бросился от ревности калечить всех подряд … Отелло рядом с ним отдыхает. А теперь объясни, какого дьявола ты испортила казенное имущество и меня в стресс загнала?

– Чтобы я могла объяснить, вы должны немного помолчать.

– Молчу, молчу… – торопливо сказал Мышкин.

– Потапова немного успокоилась, тут откуда-то выпрыгнул Литвак. И этот тоже – орать на меня. Найди немедленно Салье, она должна быть тут, сейчас же, иначе всем нам будет очень плохо. Тогда я им говорю: «Все бумаги в ящике заведующего. Сходите на вахту, там ключ от стола. И открывайте».

– Что ты городишь? Я никогда не оставляю ключ на вахте.

– Знаю. Потому и погнала их за ключом. Мне показалось, что им не Салье нужна. Пока они ходили, я своим ключом открыла ваш ящик. С трудом, правда. Сломалось что-то в замке. Забрала всё – на всякий случай. Тут они притащили кучу ключей. Литвак целый час возился. Но замок-то сломан. В общем, мне этот цирк надоел, и я их выгнала. Огорчились оба сильно. Все ваши бумаги и Салье я положила под свежего покойника.

– И вот еще, – она протянула Мышкину предметное стекло со срезом. – Там было только одно.

Дмитрий Евграфович едва не прослезился.

– Танечка, солнце мое! Ты настоящий друг. Наворожу тебе еще одного мужа – в запас, на всякий случай…

Историю болезни Салье Мышкин изучил тщательно – сантиметр за сантиметром. И на странице назначений в верхнем правом углу нашел то, что искал: едва заметную потертость, похожую на следы старого затвердевшего ластика. Он позвал Клементьеву.

– Найди мне где-нибудь кусочек копирки, дорогая.

Через пять минут Клементьева вернулась из канцелярии с угольно-черным лоснящимся листом.

Мышкин оторвал кусочек копировальной бумаги и, затаив дыхание, осторожно потер копиркой след от ластика. На черном фоне проступили белые буквы, вдавленные в бумагу шариковой ручкой: «Индекс-м интенсивно, семьдесят два часа с двухчасовым интервалом».

«Хорошо. Вернее, плохо. Для меня. Вернее, еще не плохо, но может стать хуже некуда».

Клементьевой он велел историю отсканировать и записать файлы на компакт-диск.

– Никто не должен знать, что существует копия! – предупредил он. – Даже ты не должна знать. Все! Я на конференции.

– Дмитрий Евграфович, – остановила его Клементьева. – Извините… Вчера звонил Валера…

Он придержал шаг.

– Какой еще Валера? Из вытрезвителя?

– Из Австрии, – слегка порозовела Большая Берта. – Туманов Валерий… Валерий Васильевич. Тот, со своим покойным дядей из Петропавловской…

– Уже и звонит тебе? Из-за границы? – удивился Мышкин. – Ну, Клементьева, блин, даешь! Ну и молодец, Даниловна! Он для тебя уже просто Валера?

– Как сказать… – густо покраснела она. – Просил вам передать…

– Все! – оборвал Мышкин. – Опаздываю. Потом твоего Валеру!

Рысцой пробегая вестибюль, он внезапно остановился, словно с размаху наткнулся большую фотографию в траурной рамке на доске объявлений. И остолбенел, не поверив глазам: они выхватили из подписи четыре ключевых слова: «Трагически погиб наш сотрудник Ладочников С.А.»

– Да, Дима. Все, как у Пушкина, – раздался сзади громкий голос. – «Сейчас живем, а завтра, глядь, умрем!»

Он вздрогнул и обернулся.

Вестибюль был весь в тумане. Сквозь него Мышкин с усилием разглядел анестезиолога Писаревского. Снял очки, протер полой халата. Туман исчез.

Писаревский вздохнул и добавил с мудрой печалью, улыбаясь:

– Так-то.

– Что это? – с неожиданной ненавистью вскинулся Мышкин на Писаревского и ткнул пальцем в сторону фотографии. – Почему?

– Почему? – пожал плечами Писаревский. – Пить надо меньше, вот почему. Зато родственникам на похороны тратиться не надо.

– Не надо? Кто так решил?

– Он же не в случайную катастрофу попал. Врезался на своем броневике в бетонный столб, тачка вспыхнула как порох. Теперь ему и крематорий не нужен. Все сделано. Пепел в наличии. Осталось сгрести ложкой – и в урну. Большая экономия.

– Как опознали?

– Говорят, по солдатскому медальону.

– Откуда у него солдатский медальон? Лепишь ты что-то.

– Мне-то зачем? – обиделся Писаревский. – Он в Чечне воевал.

– Откуда знаешь?

– Все знают. Ранило, в плен попал. Оттуда в рабство – продали его. У хозяина чеченца тридцать русских рабов было. И только один Серега сбежал.

– Тебе-то откуда известно?

– Все знают. Кроме тебя, – усмехнулся анестезиолог. – С мертвецами только и общаешься. Вот и на живых людей набрасываться стал.

– И он влетел в столб? Сам?

– Нет, с Божьей помощью! – фыркнул Писаревский. – У пьяного, знаешь, иногда появляются необычные желания.

Рука Мышкина сама потянулась к горлу Писаревского, но тот успел отскочить.

– Сдурел? – крикнул он.

– Ты чему радуешься, скотобаза? – прорычал Мышкин, наступая. – Когда ты видел, чтоб Серега пил? – и схватил Писаревского за рукав халата.

Тот позеленел и рванулся в сторону. В руке Мышкина остался рукав. Писаревский покрутил пальцем у виска и побежал на конференцию.

Отбросив рукав в сторону и тяжело дыша, Мышкин раскрыл мобильник, однако, набрать номер не успел. В плечо ему вцепились женские, но крепкие пальцы. Перед ним стояла Потапова.

Не давая ей открыть рот, он злобно бросил:

– Салье нужна? Возьмешь у Клементьевой! Пошла отсюда!

Сбросил ее руку и двинулся к выходу, срывая с себя на ходу халат. Затрещали пуговицы, Мышкин скомкал халат и бросил его на пол гардеробной.

На улице набрал прямой телефон Карташихина. Трубку сняла секретарша. Мышкин назвался.

– Иван Антонович не разговаривает по телефону, – тихо сообщила она.

– Дорогая мисс! Дарлинг! – звонким, полным ненависти голосом сказал Мышкин. – Вы, наверное, забыли включить свой слуховой аппарат. Повторяю специально для глухих секретарей: моя фамилия Мышкин. Скажите шефу, он снимет трубку.

Секретарша у главного судмедэксперта города была сущим кладом. Звали ее Вия. Однажды Мышкин, явившись в бюро, ждал Карташихина и обратил внимание, какие у Вии длинные красивые ресницы.

– Теперь я все понял, Вия! Про вас понял, – таинственно сообщил Мышкин.

– Ой, как интересно! А что поняли? – она всплеснула руками.

– Это о вас написал Гоголь. Кто вам по вечерам поднимает веки?

К чести Вии, она дипломатично притворилась, что Дмитрий Евграфович остроумно пошутил. Никогда ему об его ляпе не напоминала, но ее отношение к Мышкину приобрело свою особенность. Вия Мышкина если не возненавидела, то по крайней мере, всегда изящно давала ему понять, что на дружеское отношение к себе он рассчитывать не может.

И сейчас она снова продемонстрировала профессиональное умение общаться с людьми. На грубость Мышкина Вия отозвалась сочувственным медовым голоском:

– Мне очень хочется вам помочь, уважаемый Дмитрий Евграфович – так вас по имени и отчеству? Почему-то никто никогда не помнит, как вас по отчеству… Так вот: я очень боюсь, что это у вас сломался слуховой аппарат, и я за вас очень переживаю, даже заплакала. Поэтому повторяю специально для тех глухих ослов, кто не разбирается в слуховых аппаратах, но научился хамить даме: ни с кем Иван Антонович говорить не будет. С вами – тем более.

Мышкин даже задрожал от злости. Но сумел удержать себя в узде.

И сказал, вполне искренне:

– Извините меня, пожалуйста, Вия м-м-м…

– Николаевна, – любезно подсказала секретарша.

– Вия Николаевна! Извините меня. Я действительно негодяй. Простите, пожалуйста, мое прежнее, настоящее и будущее хамство. Обещаю вести себя прилично. Очень постараюсь, поверьте.

– Я вас понимаю. И верю, – с неожиданным теплом отозвалась Вия. – И не надо бы мне говорить, но скажу: с этой секунды я стала вас уважать. Может быть, даже больше, чем вы заслуживаете.

– Но почему Иван Антонович не будет со мной говорить?

– Не знаете, что случилось?

– Знаю, потому и звоню.

– Поставьте себя на его место. Как вы себя вели бы, если бы у вас погибла дочь?

– Что? – не поверил своим ушам Мышкин. – Дочь? Вы сказали, дочь? Вместе с мужем?

– Вместе с мужем, – прерывисто вздохнула секретарша. – Автомобильная катастрофа. Ужасно. Никому не пожелаю пережить своего ребенка. Даже злейшему врагу.

– Он там?

– Пока да.

– Я буду у вас через полчаса, – сказал Мышкин. – Если соберется уходить, пожалуйста, скажите обо мне. Очень вас прошу!

– Конечно, Дмитрий Евграфович, конечно, дорогой! – заверила она. – Непременно скажу, не волнуйтесь. Думаю, вы его застанете.

Он вернулся к себе, достал из стола бутылку «хеннеси» и положил в кейс. Клементьева старательно пыхтела у компьютера.

– Много еще осталось? – хмуро спросил он.

– Минут на десять. Что-то случилось? – она глянула на Мышкина поверх дисплея.

– Со мной – ничего. И с тобой. Повторяю: ни один таракан на свете не должен знать, что есть копия. Иначе, как верно пообещал Литвак, будет плохо. И мне, и тебе. Отныне ты тоже в деле, хотя ничего хорошего в нем нет.

Она молча кивнула.

– Диск с данными запрешь на пароль.

Она снова кивнула.

– За историей Верка Потапова сама придет. А я уже не приду. Всем говори: вызвали меня на срочное вскрытие в Лас-Вегас. Президент Обама вызвал. Персональный самолет за мной пригнал. Будь здорова.

Едва он вошел в приемную городского бюро судмедэкспертизы, Вия Николаевна, сорокалетняя привлекательная дама в секретарской униформе позапрошлого века – белая кофточка, длинная темная юбка в такую-то жару – поспешила сообщить: – Буквально две минуты назад Иван Антонович просил вас разыскать. Проходите, пожалуйста. Ждет.

Карташихин сидел за столом, нависая над ним каменной глыбой. Лицо одутловатое, глаза красные, губы синюшные. «Цианоз, – отметил Мышкин. – Мотор барахлит. И давление, конечно, наверху».

Поставил бутылку на стол, откупорил. Карташихин долго и напряженно смотрел на коньяк, словно ожидал, что из бутылки выскочит кобра. Потом нажал кнопку вызова.

Он ничего не сказал секретарше. И не надо было. Коротко глянув на стол, она повернулась и ушла. И тут же появилась с двумя бокалами и чайным блюдцем, на котором была горка лимонных долек, обсыпанных сахаром.

Мышкин налил по полному. Молча выпили, взяли по дольке. Проглотив лимон, Карташихин кивнул на бутылку. Мышкин налил по половине.

Карташихин поставил пустой бокал, лимон брать не стал. Тяжело посмотрел Мышкину в глаза и спросил надтреснутым голосом:

– В какую аферу ты втянул Сергея?

Мышкин едва выдержал его взгляд. Медленно покачав головой, твердо ответил:

– Ни в какую, Иван Антонович. Все дела с ним были только по работе.

– Ты уверен? – и Карташихин снова бросил на него взгляд такой пронзительной силы, что Мышкин вздрогнул. Слова застряли у него в горле.

– Я жду, – напомнил Карташихин.

– Почему вы решили, что афера? Откуда такая… странная информация?

– От него. И брось эти свои еврейские штучки – отвечать вопросом на вопрос.

– Я спрашивал, Иван Антонович, чтоб отвечать поточнее, – осторожно возразил Дмитрий Евграфович.

Карташихин взял пустой бокал, повертел в руках и поставил. Мышкин потянулся к нему с бутылкой.

– Подожди! – остановил его Карташихин. Он вздохнул и тихо заговорил: – Последние четыре дня он был чем-то озабочен. Я все видел, но молчал. Захочет – сам скажет. Но позавчера, когда они уже сели в машину ехать в Старую Ладогу, я спросил. Смеется, машет рукой. Ненатурально смеется. Есть, говорит, проблема, острая и неприятная. Вернее, была. Но теперь, говорит, Мышкин тоже подключился, так что вдвоем справимся, и все будет хорошо.

Широкое лицо Карташихина побагровело, глаза заблестели. Он сжал кулаки и медленно разжал.

– Отвечаю с абсолютной точностью, Иван Антонович. Демидов дал мне задание поработать со статистикой по историям болезни наших покойников. Архив наш теперь электронный, а бюрократия страшней войны. Оформлять заявки, запросы, ждать доступ – много времени надо. У меня столько не было. Сергей и подсказал, как можно ускорить дело, как обойти формальности.

– Значит, доступа не получили. Значит, пошли незаконным путем, – в раздумье произнес Карташихин.

– Иван Антонович! – с нажимом продолжил Мышкин. – Это внутриведомственная проблема. К тому же у меня срочное задание руководителя ведомства. Банки мы не грабили, военные тайны не продавали. Потерпевших нет. Значит, нет преступления. Архив клиники, истории болезней… Какая тут секретность, к черту! Шеф приказывает залезть в эту «секретность» – я лезу. Где здесь афера, Господь с вами!

Карташихин снова повертел в руках бокал.

– Нет, Дима. Тут еще что-то есть… Что? – резко спросил он. – Или ты врешь… а мне очень хочется тебе верить! Что-то вы оба важное прохлопали. Хотя на Сергея не похоже, он умеет просчитывать все вероятные варианты. Значит, появился фактор, который даже Сереже предусмотреть не мог.

– Но Иван Антонович… – Мышкин наконец собрался с духом и задал самый главный вопрос. – Разве это не обычное ДТП? Каждый день в городе их сотни.

– Ты не знаешь Сергея. Он просто не мог попасть в автокатастрофу. По определению. Не такой он человек. Не мог.

Мышкин покачал головой.

– Знаете, я ведь каждый день езжу. Уже двадцать лет за рулем. И, скажу вам, исходя из собственного опыта: тут как повезет. Вот вы внимательно, аккуратно и не торопясь движетесь, например, по Московскому проспекту на зеленый свет. И тут слева в вас влетает на скорости сто двадцать километров в час грузовик с пьяным водилой за рулем. Но ведь он мог с таким же шансом влететь в машину, идущую сзади вас. Или впереди. Вы никогда не сможете предугадать, что именно на этом перекрестке будет специально для вас именно тот, роковой, грузовик с пьяным водилой. А если и сможете, то в ту секунду, когда он в вас влетает, ничего изменить не успеете.

– А столбы? Бетонные столбы на обочине? Они тоже движутся со скоростью сто двадцать километров в час на красный свет?

– Значит, пытался уклониться, но не повезло.

Карташихин сжал губы и отмахнулся.

– А Старая Ладога? – спросил Мышкин. – Зачем туда поехали?

– Ты не знаешь? Лена – на работу… Раскопки. Она у нас археолог… – у него перехватило горло, но он справился со спазмом. – Была. Была… – шепотом повторил он. – А он не мог без нее даже одного дня.

– Расследование или дознание было? – спросил Мышкин.

– Да! – отрезал Карташихин. – Дело закрыто.

– Так быстро? Версия?

Карташихин достал из кармана халата бумажку и помахал ею.

– Официальная выписка. Подписи, печати – все есть.

Он приладил на нос старые очки с одной оглоблей и прочел официальным тоном, словно докладывал экспертное заключение:

– «Причина ДТП: погибший водитель Ладочников С.Н. не справился с управлением, пытаясь избежать возможного лобового удара при возможной опасности столкновения с неизвестным встречным транспортным средством на двадцать втором километре Мурманского шоссе». Как тебе? Нравится? – едко спросил Карташихин.

– Что тут может понравиться?

– Например, место действия. Мурманское шоссе.

– А что шоссе? Хорошее шоссе. Несколько раз ездил. Нормальное.

– Тогда ты должен был заметить одну мелочь! – с язвительной злобой сказал Карташихин. – На Мурманском шоссе нет встречного движения. Движение одностороннее. В три ряда в обоих направлениях. Разделитель – сквер, сквозь который собаке не продраться, не то что неизвестному транспортному средству.

– Господи, Твоя воля!.. – только и выдохнул Дмитрий Евграфович.

– Интересно стало? – усмехнулся Карташихин. – Вижу, тебе понравилось. Там еще о-о-чень много интересного.

Взяв бутылку, Мышкин вопросительно глянул на Карташихина, тот отрицательно качнул головой.

– Примерно месяц назад Сережа сделал для заказчика систему автоматизированного управления коммерческим предприятием. С ним расплатились автомобилем УАЗ. Я ему тогда сразу сказал, что такая работа, насколько мне известно, стоит десяти УАЗов. Он в ответ: дескать, и этому рад, потому что заказчик вообще собирался его кинуть, как принято в нашей всероссийской банде. Так что уехали они на новой машине. И как ты понимаешь, машина сейчас – самое главное вещественное доказательство.

– Понимаю.

– В этой машине не оказалось ни одного отпечатка пальцев.

Мышкин опешил.

– Извините, Иван Антонович, что-то я не понял… Я на правое ухо немного глуховат. Где нет отпечатков?

– В машине! В машине нет отпечатков!

– Разве машина не сгорела?

Карташихин достал аэрозольный баллончик с нитроглицерином. Нажал кнопку, понюхал вылетевшее облачко, подумал и кивнул на бутылку. Мышкин наполнил бокалы – теперь на треть.

– Лимон! – приказал профессор.

Швырнув в блюдце пустую корку, Карташихин хрипло сказал:

– Ты, как всегда, – в своем репертуаре: задал самый интересный вопрос. Случилось то, чего вообще не должно было случиться. По закону больших чисел. Таких случаев – один на миллион. Или на сто миллионов. Именно в тот момент, когда УАЗ влетел в столб, навстречу шла пожарная машина с полным вооружением. В карбюраторе УАЗа вспыхнул бензин – вот и весь пожар. Залили пеной в две секунды.

– Разрешите? – Мышкин достал сигареты.

Карташихин кивнул, достал трубку, сунул в нее две щепотки табака. Роскошный аромат распространился по кабинету. «Себе, что ли, трубку завести? Табак – высший класс!» – подумал Мышкин.

– Так что… – откашлялся Карташихин. – Главный вещдок сразу уничтожить не удалось.

– А…

– Кроме того, у них были не пристегнуты ремни, – перебил Карташихин.

– И?..

– Сергей и десяти метров не мог проехать на машине без ремня. А уж если Лена была в машине!.. Он даже мотор не заводил, пока она не пристегнется. У него на этом деле пунктик был. И основания для пунктика. В свое время Сергей попал в ДТП с приятелем. Машина перевернулась раз десять, приятель, принципиально ремней не признавал, – в лепешку. Даже голову оторвало. Сергей был на ремне. Ни одной царапины. А сейчас… удар о столб был таким, что Лена… Лена… – он всхлипнул. – Лена вылетела через лобовое стекло… – договорил он. – И в столб. Сергею… – он откашлялся и сказал громче: – Сергея рулевое колесо разрезало пополам, до позвоночника. Еще улика: салон был залит бензином.

– Бензин, конечно, из «неизвестного транспортного средства»…

– Из него, – подтвердил Карташихин. – И канистра открытая сзади на полу машины – из того же средства.

– Однако при таких уликах… Как можно закрыть дело? Ведь ясно же – убийство, а не несчастный случай. Машина – да, главное вещественное доказательство.

– А нет уже! Никакого вещественного доказательства нет! – крикнул Карташихин. – Нету его! Нет машины в природе! И протокола осмотра, как выяснилось, тоже нет!

– А куда же?..

– Той же ночью машина случайно сгорела на прокурорской спецстоянке. Их там стоит всегда около сорока штук. Ни одна не сгорела случайно. Только вещдок.

Мышкин молчал.

– Что скажешь? – спросил Карташихин.

– Не успеваю осознавать.

– У меня тоже не сразу получилось.

– Иван Антонович! Вскрытие? Что вскрытие?

Карташихин страдальчески покрутил головой.

– Ничего.

– Опять ничего не понимаю! Разве так бывает?

– Бывает. Я не дал вскрывать, – вздохнул Карташихин.

– Почему?

– Потому что знаю, что оно покажет. Вскрывать-то будут не здесь. Еще одно «неизвестное транспортное средство». Никому не верю. Только тебе. А самому вскрывать… В общем, не могу.

– Они здесь?

– Здесь.

– Вы их видели?

– Нет, – шепотом ответил Карташихин.

– Понимаю.

– Надо быстро, Дима. Пока еще что-нибудь не исчезло или не сгорело.

Мышкин глянул на часы: половина двенадцатого.

– Гистологию и биохимию обеспечьте мне без очереди, чтоб все делали немедленно. Не выпускайте их никого, пока я не закончу. И помощника дайте.

– Не сомневайся. Помощник тебя уже ждет. Его зовут Николай. Можешь называть его Ника. Я ему доверяю, как тебе.