Чтение онлайн

— Я так и умру, не познав любви! Я знал только фальшивые страсти на подмостках оперных театров!

Паулос видел в зеркале свое вытянутое бледное лицо, мясистые губы, длинные ресницы, черные глаза, длинные волосы, оставлявшие правое ухо открытым, зато слева спускавшиеся до плеча. Громко, с неподдельным чувством повторил за Фабрицио вопрос, направленный в потаенные глубины своего существа:

— Que devenir si cette main presse la mienne d’une certaine facon?

— Как естественно! С каким неподдельным чувством! — Синьор Каламатти обнял Паулоса и расцеловал в обе щеки. — Ты это чувствуешь всей своей душой! Скажи, ты любишь замужнюю женщину и не знаешь, что тебе делать, если она нежно пожмет тебе руку при встрече или расставании? Лучше при расставании, тогда она унесет с собой весь жар твоего сердца, упрячет его в глубинах своей души…

Маэстро приподнялся на цыпочки, чтобы заглянуть в глаза Паулосу:

— Она действительно существует?

Паулос покраснел. Вспомнил парижских великосветских дам, молодую жену холостильщика, ее семенящую походку, опущенную головку — все это не раз являлось ему во сне… Вспомнил мимолетные взгляды, едва заметную улыбку.

— Да, — признался он.

— Ты можешь назвать мне ее имя?

Паулос потупился и сказал с непонятной для себя самого страстью:

— Madame la princesse de Caraman-Chimay.

— Замужняя?

— Да.

— А муж?

— Увлекается холощением домашних животных: жеребцов, боровов, котов.

— Тебе в твоем возрасте это его занятие, наверно, кажется ужасным! Ах, если бы ты попал в мои руки, когда тебе было семь-восемь лет, теперь ты прекрасно зарабатывал бы себе на жизнь! Возьми, например, папу римского, Лудовико Бентивольо… Он даже хотел выступить в «Ла Скала» в опере «Лючия ди Ламмермур» [16] , однако тенор, которому доводилось петь полуодетым перед испанской королевой Изабеллой II, сказал, что не сможет изобразить на сцене любовь к гермафродиту, переодетому в женское платье, это оскорбило бы его мужское достоинство.

Перед отъездом Паулосу хотелось во что бы то ни стало сделать какой-нибудь подарок синьору Каламатти, и тот после долгих уговоров согласился принять газовый калорифер и пару английских дуэльных пистолетов — он считал себя знатоком кодекса чести, а в Милане нередко возникали дуэли из-за оперных див, он мог выступать секундантом и кое-что заработать, предоставляя дуэлянтам эти самые пистолеты. Попрощались сердечно и с грустью, синьор Гвидобальдо Каламатти да Монца просил Паулоса, если ему удастся добиться благосклонности княгини Караман-Шиме, послать ему весточку об этом из Парижа.

Паулос спросил Маркоса, как поживает холостильщик со своей женой и приезжают ли на август владельцы поместья на Мельничном ручье со своей белокурой девочкой. Он спросил об этом как бы мимоходом, с деланным безразличием.

— Жена холостильщика — ее зовут Виолета — никогда не была так красива, как сейчас. Родила двух дочек, как предсказывал Фахильдо, а потом дело застопорилось. Бернальдино купил жене и дочерям дом в городе, а сам уехал в Нормандию холостить першеронов и бургундских баранов, решил подзаработать, да еще врачи ему посоветовали дать жене отдохнуть годик, а по возвращении попробовать в новолуние зачать сына. На все окна в доме холостильщик навесил чугунные решетки, ко всем дверям приладил колокольчики. Поначалу соседи жаловались на бесконечный перезвон, потом привыкли, вроде и не замечают.

— А та белокурая девчушка?

— Расцвела как майская роза, такая стала красотка — загляденье! На празднике ее посадили в большую серебряную вазу у входа на мост, и, когда проходил Юлий Цезарь, она выпустила голубя. Если она сидит у окна, когда я прохожу по площади, обязательно помашет рукой. Да ты и сам на днях ее увидишь!

Нотариус отчитался перед Паулосом в делах: акции Вест-Индской компании держатся высоко, за четыре года случилось всего два кораблекрушения, причем в обоих случаях жемчуг был спасен. Паулос спросил нотариуса, не продается ли какой-нибудь дом в городе, и тот рассказал о доме фокусника Макарони, служанка Фелиса продаст его задешево, себе оставит только домик в огороде да яблоко, дающее долголетие. Паулос купил дом, нотариус и его племянник, художник, рисовавший эстампы и плакаты, которые слепые носят на груди, подыскали мебель, ковры, сделали запас полотняных простыней и наняли двух служанок — тетку и племянницу. Тетка была заикой с детства, а племянница, чтоб не обижать тетку, тоже заикалась. Одна из родственниц Паулоса подарила ему писанный маслом портрет его бабки со стороны матери, сказав при этом, что мать была очень на нее похожа. Паулос садился перед портретом и дожидался, когда же ласковый взгляд и нежная улыбка растворятся в воздухе. Но тут ему пришлось запастись терпением. Однажды он задремал, сидя перед портретом, и его разбудил звон от крышки кастрюли, оброненной в кухне то ли теткой, то ли племянницей, и вот в это мгновенье он впервые почувствовал, как с портрета льется на него нежность, точь-в-точь как это бывало в детстве. Паулос зажег все светильники в зале и вышел на просторный балкон. Шел сильный дождь. Паулос стал под дождем возле карликовых апельсиновых деревьев, которые в это время цвели, а росли они в вазонах из обожженной глины. Долго вдыхал пьянящий апельсиновый запах. Промокнув под дождем, впервые вспомнил, как мать купала его, что-то напевая. И теперь этот голос исходил от дождя, от мокрой травы, от корней деревьев, от старого орешника. День, прежде чем угаснуть, окрасился в нежно-розовые тона. Дождь перестал, под застрехой щебетали в своих гнездах ласточки. Прозвонил будильник Фахильдо, возвещая час молитвы. Из столовой доносился запах горячего свежеиспеченного хлеба. По желанию хозяина буханки выкладывали на обеденный стол. Паулос заказал специальные жестяные формы с оттисненной буквой «П» и корабликом, плывущим из Вест-Индии. Ему нравилось узнавать эти оттиски на больших круглых буханках и поглаживать их пальцами. Понемногу он начал ощущать, что он дома.

Паулос повстречал Марию, но та его не узнала. Подперла щеки руками и напрягла память. Голубые глаза глядели поверх головы Паулоса куда-то вдаль.

— Ты стояла между черноволосой служанкой и мной вот здесь, рядом с колодцем.

— Ничего не помню. Забыла лицо Фахильдо, вспоминаю только его слова: «У тебя, Мария, будет все, о чем ты мечтаешь! Все, о чем мечтаешь!»

Мария распускала косы, золотистые локоны волнами падали на плечи. Подставляла сложенные ковшом ладони под струи воды у каждого источника. Когда впервые пришла в дом Паулоса, ей стало страшно.

— Говорят, в черной кукле фокусника прятался хромой бес. Ты его не встречал?

— В полнолуние я слышу по ночам, как он стучит посохом по ступеням лестницы, которая ведет на чердак. Тук… тук… тук… Девять раз, по числу ступеней.

Марии стало еще страшней, и она спряталась в клетку для голубей, единственное, что осталось в доме из имущества Макарони. Это была овальная, сплетенная из ивовых прутьев клетка высотой в полный человеческий рост. Прутья были белого и розового цвета, Мария касалась головой качелей для голубей. Паулос засмеялся и положил в кормушку печенья, а в поилку налил молодой малаги.

— Заперев клетку на две задвижки, ты защитишь меня от черта, но в то же время сделаешь своей пленницей.

Паулос пододвинул к клетке табурет, сел, заложив ногу на ногу, и стал смотреть на Марию с беспредельной любовью.

— Дай мне руку.

— Que devenir si cette main presse la mienne d’une certaine facon?

— На каком это языке?

— На французском. В одном романе юноша спрашивает себя, что будет, если некая красивая женщина однажды по-особому пожмет ему руку.

— Он знал ее или мечтал о ней?

— Знал и мечтал.

— А сам он пожал ей руку по-особому?

— До этого места я не дочитал.

— Он держал ее в плену? А что, если я пожму твою руку по-особому?

Паулос подумал, что он сейчас заплачет.

— Что с тобой?

— Я хочу сказать, Мария, что мы в мире одни, и весь мир у наших ног.

— Плененная голубка — владычица мира?

— В Италии, в двух лигах от того места, где я жил, стояла круглая башня. На самом верху во все стороны выдавались железные брусья, образуя козырек, чтобы никто не мог проникнуть во внутренний двор через крышу. Такое приспособление мы используем, когда хотим защитить от крыс сыр, подвешенный к стропилу для просушки. Снаружи башни не было ни двери, ни окна, а лишь две или три дыры вроде лаза для голубей на голубятне. Через эти дыры пленнице подавали слоеные булочки и нитки. Булочки — чтобы она не умерла с голоду, а нитки — чтобы ткала себе одежды. А пленница передавала наружу сложенные листки бумаги, где было написано, каких ниток ей нужно, например: шесть клубков красных и четыре черных. Эти дыры закрывались двойными дверцами, каждая из которых запиралась на два замка, открывать их умели только тюремщики тамошнего герцога, тщедушного человечка, увешанного оружием, с пластырем на носу — у него никак не заживала рана от турецкой стрелы. Никто не знал, чья пленница заточена в башне. Синьор Каламатти полагал, что это — неверная жена.

— А бывают неверные жены?

— Нет. Если были бы неверные жены, тогда чью верность мы брали бы за образец, чтобы осудить их? Дело тут не в верности, а в силе чувств. В то время в Миланском герцогстве произошло два восстания: одно — из-за налога на сливочное масло, другое — в знак протеста против указа, который предписывал писать только на одной стороне листа гербовой бумаги, — и народ забыл о пленнице. Когда к башне направлялись тюремщики, каждый со своим ключом, жители Римского квартала знали, что наступил полдень и пора обедать, другой пользы от башни и пленницы они не видели. Если какой-нибудь чужеземец, проходя мимо башни, останавливался и начинал ее разглядывать, к нему тотчас подходил полицейский и спрашивал: «Вы разбираетесь в башнях?» Некоторые из самохвальства отвечали утвердительно, упоминали Пизанскую падающую башню, Круглый замок в Сицилии, лондонский Тауэр, башню на Кипре… Тогда начинался бесконечный допрос: «Что такое башня? Приходилось ли вам быть узником? Какая это была башня? Сколько времени вы в ней провели? Пытались ли хоть раз бежать? Когда больше хотелось бежать: летом или зимой? Думали когда-нибудь, что заслужили наказание? Знали о планах побега других узников? Какими способами и средствами они пользовались? Годился бы какой-нибудь из них, чтобы бежать из нашей башни? Или чтобы проникнуть в нее, забравшись наверх и спустившись во внутренний двор, где имеется единственная дверь? Была ли в вашей башне лестница?»