Чтение онлайн

— И где же этот нивериец живет?

— А вон дерево видишь? Вон там. Елка. Вот от той елки направо, верст пять. Или семь.

Зигвард поглядел в означенном направлении. В лучах заходящего солнца «вон там» елок не было, но стояла одинокая сосна.

Зигвард поблагодарил Аи и Иауа, вернулся к шатру, оседлал коня, и поскакал — сперва до сосны, а там направо, по оледенелой тропинке.

Версты через три показалось еще одно поселение. Вообще в Кникиче так везде жили — пучками, и пучки эти названий не имели, а все больше от елки направо столько-то верст. Названия выдумываются, чтобы упоминать в разговорах, а разговаривали тут мало. Впрочем, возможно, более разговорчивые женщины употребляли какие-нибудь названия, но с момента прибытия в Кникич, а прошли уже целые сутки, Зигвард видел только двух женщин — одну с вязанкой дров, другую с ржавым сломанным плугом.

Селение-пучок, как и предыдущие, состояло из хибарок, но в конце единственной улицы высился двухэтажный добротный дом, а чуть в стороне от улицы Зигвард обнаружил наполовину построенный деревянный храм, вполне ниверийского типа. Возможно, строительство прекратилось из-за наступления зимы и должно было возобновиться весной.

Зигвард постучал было в дверь кулаком в рукавице, как вдруг заметил самый настоящий висячий молоток в виде подковы, как в Астафии. Правда, молоток примерз к двери, так что стучать кулаком все равно пришлось. А потом еще стучать, поскольку что-то никто не отзывался.

Но вскоре раздались ленивые шаги, послышалось ругательство на ниверийском, и дверь отворилась. Рыжая, конопатая, молодая женщина смотрела наглыми зелеными глазами на Зигварда.

— Ао? — сказала она.

— Добрый вечер.

— Эо уи Нивер маа! — возмущенно сказала женщина.

— Простите, с местным наречием я не знаком, — сказал Зигвард по-славски.

— Местный наречие чего надо ты? — спросила она с жутким ниверийским акцентом.

— Здравствуйте, землячка, — сказал Зигвард.

— А! Вы — нивериец?

— Весь как есть нивериец. Полысел вот немного с возрастом, а так — нивериец.

— Шутник, — отметила женщина. — Так все-таки, чего надо-то?

— Зашел вот на огонек. Думаю, обогреюсь, а при большой удаче, может, чем-нибудь горячим кто-нибудь напоит, сказку расскажет, песенку споет, баиньки уложит, одеялом укутает, спокойной ночи скитальцу пожелает. Но, конечно, бывает, что и дверью в морду, и иди себе, дом на дом не приходится.

Он снял шапку, прижал ее к сердцу, и галантно наклонил голову влево.

Женщина вдруг звонко засмеялась.

— Заходите, — сказала она.

Что-то надо делать с шапками, подумал Зигвард. Шапки в Славии шьют — только баб отпугивать. А греть — ничерта они не греют, вон как уши замерзли. Надо бы с каким-нибудь портным поговорить на эту тему. Ввести новую моду.

В доме было уютно и забавно — ощущение, что это особняк в большом городе, было почти полным. Наличествовал камин, то есть, конечно, печь, но сложенная, как камин, потолки были резные, стены чем-то облицованы так, что похоже на мрамор, а проход в гостиную украшен был двумя дорическими колоннами из крашеного белой краской дерева. Гостиная в Кникиче!

— Присаживайтесь, — сказала женщина и куда-то убежала.

Зигвард сел за стол. Скатерти, конечно, не было, но ножки стола были резные. Не было кресел — были стулья. А на стене висела картина — Зигвард встал и приблизился — да, Слоуна. Картина Слоуна в Кникиче, в горах. Зигвард ошарашенно смотрел на лихие мазки древнего мастера. Картина изображала группу священников, благословляющих каких-то вояк в какой-то поход. Поразмыслив, Зигвард понял, что это не священники, но языческие жрецы. Речь в картине шла о славных псевдо-исторических временах Придона и Скилла. Тем не менее художник, как все художники, счел своей обязанностью повыебываться и одел воинов в костюмы своей эпохи — не чуни или сандалии, но сапоги, не юбки, но штаны, не топоры и палицы, но двуручные мечи с очень тщательно выписанными эфесами, каждый отблеск учтен, не бесформенные робы, но куртки, не заостренные, но гладкие, с орнаментами, шлемы в руках, а волосы по моде слоуновской эпохи короткие. Зигвард задумался. В отличие от ниверийцев, славские вояки по примеру Кшиштофа стриглись очень коротко. Да, подумал Зигвард, дай мужеложцам волю, они весь мир бы остригли под мальчика и одели в униформу. Арбалеты на картине отсутствовали — во времена Слоуна они еще не были в ходу, но луки воинов, резные, крашеные, хорошей работы, явно относились к более поздней эпохе, чем та, что имелась в виду. Нелепое сооружение на заднем плане должно было означать, очевидно, языческий храм. Судя по нелепости и непрактичности храма, художник просто его придумал.

— Перспектива наврана, да и композиция хромает, — услышал Зигвард голос за своей спиной.

Он обернулся. Голос был моложе своего обладателя лет на тридцать.

— Добрый вечер, — сказал Зигвард и улыбнулся.

— Добрый, — согласился Гор. — Это ничего, что у меня такая длинная борода? Она мне, строго говоря, надоела — сил нет! Изображаю какого-то оккультного старца-вещателя. Сегодня перед сном сбрею. Сила не в бороде.

— А усы?

— Что — усы?

— Тоже сбреете?

— И усы сбрею. Волосы оставлю.

— Правильно.

— Брун за вином поковыляла? Добро. Вы ее не бойтесь, она просто куражится. Сядем.

Зигвард улыбался, ему было приятно. Давно он не бывал в гостеприимных домах, где все запросто.

— Когда я вас видел в последний раз, вам было года тридцать четыре, — отметил Гор. — Нынче вам, стало быть, за пятьдесят. Тогда вы были шалопай и клоун. А теперь?

— Тоже.

— Но более организованно, следует полагать.

— Да.

— Вы уехали тогда в Славию.

Зигвард кивнул.

— К товарищу по университету, как вы тогда сказали.

— Да.

— Товарищ здравствует?

— Не знаю, — честно сказал Зигвард. — В данный момент я его замещаю. Вроде как заступил на его должность.

— Да? Хм. И что же это за должность?

— Конунг Славланда.

— О! Так это по вашей милости в Кникиче столько славов что, образно говоря, не пройти, не проехать?

— В некотором роде да, по моей.

— Жил, жил человек, — задумчиво сказал Гор, — а как дело к старости, так решил мечом помахать.

— Не совсем. Я решил помирить все три царства.

— Помирить? Так вам бы следовало рясу одеть, а вы шпоры нацепили.

— У каждого своя специализация.

— Да? Не замечал.

— Что Волчонок?

— Последний раз видел его месяца три назад. Он ушел на юг сразу после разгрома Колонии.

— Жалко Колонию.

— Да, жалко. А Волчонок с другом своим направился в Астафию делать карьеру.

— Военную?

— Нет. Он зодчий.

— Вы шутите.

— Нет, — сказал Гор. — Не шучу. я сам его выучил. Что он от меня терпел, не передать. Наверное даже больше, чем я от него. Но надо отдать нам обоим должное — несмотря на величайшие потуги и страдания и всякие там издержки воспитания, и он и я знали, что дело надо довести до конца. Других учеников у меня не было и нет, а в нем я сразу подметил созидательный талант. Подлец мне до сих пор ни одного письма не написал.

— А он знает, что вы здесь?

— А где я еще могу быть? Этот дом мы с ним вместе строили, лет семь назад. И дом этого дурака Аи тоже. А храм начали год назад, но достроить пока не успели. Он небось и забыл, что у нас тут неоконченная постройка.

Вошла Брун с подносом — кувшин и две дымящихся кружки.

— О, вот и дочь моя беспутная, — сказал Гор. — Вы ее не помните, ей года три было тогда, или пять.

— Ты вроде спать хотел, — сказала Брун недовольно.

— Это потому, что ты меня своим нытьем утомила. Удивительная способность — сидит и молчит, а на самом деле впечатление полное, что ноет и жалуется, причем противным, скрипучим таким тембром. Ладно, я посплю, я сегодня устал, а ты, не знаю, баню что ли гостю натопи, — добавил он по-славски. Очевидно, баня ассоциировалась у него со славами из Колонии Бронти. — Дура.