Чтение онлайн

Сити-банк – это бюрократический монстр. По принципу игры больших с большими мы предложили им в свое время набор услуг и худо-бедно, с взаимными претензиями, никогда, впрочем, не переходившими в скандалы, услуги эти предоставляли. Все эти годы доблестная наша корпорация вместо того, чтобы делать то же самое во всех ключевых странах, а затем объединить это в общий контракт, пыталась идти своим путем, то есть сверху. То есть пыталась договориться об одном глобальном контракте с едиными для всех стран условиями и с единым call-центром [21] , расположенным, например, в Малайзии или в Косово. Переговоры начались еще до того, как мы в России заключили свой контракт, и с переменным успехом продолжались до сегодняшнего дня. А главная разница между сегодняшним днем и четырьмя годами ранее заключалась в том, что бизнес в России стал слишком велик для того, чтобы можно было скрыть контракт с Сити-банком. Это то же самое, что скрывать от мамы, что ты тайком ходишь в гости к дочери ее подруги. Причем регулярно. Поскольку нас никто не спрашивал, то получилось, что мы ходим не тайком, а будучи в полной уверенности, что сначала дочка со своей мамой, а потом уже и мамы между собой хотя бы по телефону эту информацию обсуждают. Поэтому мама не рассердилась, а просто удивилась – вроде вчера еще такой маленький был, а вот уже сам, в гости, летит время… Впрочем, сюрпризом это оказалось для обеих мам, и, выяснив, что ничего предосудительного мы с дочкой не делали, они решили это дело обсудить в общем контексте своих отношений. При этом надо понимать, что дочкина мама относилась к нашей свысока, чему способствовал тот факт, что в трудные для семьи времена давала нам деньги в долг, да и в круги самые высокие мы не вхожи, хотя и образование и воспитание – все при нас. А если уж экзамен по политкорректности сдавать, то точно в первую тройку вошли бы. Но в целом похоже было на мезальянс. Наша мама, когда узнала и удивилась, немного даже и расстроилась – получается, что везде не складывается, а в России этой все, как всегда, не слава богу. Что мы охотно и подтвердили: да, все дело в России, поэтому даже у таких небожителей, как Сити-банк, иногда сбивается прицел, без которого им трудно разобраться, что там на остальной земле происходит. При этом, конечно, мы не стали объяснять, что в России этот Сити никакой не небожитель, а бизнес у него развивается просто потому, что наивные наши сограждане несли туда деньги в надежде, что если чего случится, то американский банк, да с таким именем, уж он-то устоит, хоть там ураган, хоть землетрясение.

Информация эта дошла до президента нашей компании, который, надо полагать, кому-то сильно вставил за то, что в таком понятном, если смотреть из штата Коннектикут, глобальном мире случаются такие казусы. Срочно исправить. Исправлять принялись с утроенной энергией. Тут был важен только результат – заключить контракт к концу июня, чтобы об этом можно было упомянуть в квартальном отчете. Сколько в процессе срочного исполнения потеряется денег – вопрос второй или даже третьей степени важности. Главный исполняющий не мотивирован на повышение прибыльности конкретного контракта – он обычный чиновник в крупной корпорации. Корпорации и министерства – у них очень много общего. Глобальные корпорации странным образом вписываются в либеральную экономическую модель, Андрей, например, считает, что вообще не вписываются, отсюда и неминуемый крах этой самой модели. Это я опять возвращаюсь к нашим регулярным спорам.

А история подписания контракта с Сити-банком подходила к своему завершению, и на сегодняшний день единственным видимым препятствием на пути торжества глобального идиотизма стоял российский офис. По этой причине нас прессовали ежедневно – политкорректно по электронной почте и на грани истерики – по телефону. Андрей сопротивлялся долго и в этом сопротивлении был последователен: в результате запрашиваемых скидок мы теряем до полумиллиона прибыли, следовательно, если вам хочется так прогибаться, то либо вы нам эти деньги компенсируете, либо на эту сумму корректируете бонусные планы. Он был прав не только по сути, но и по внутренним процедурам самой компании, поэтому в теории задача должна была решаться просто, но на практике она оказалась вовсе не решаемой. Любой путь предполагал корректировку уже существующих планов. Конечно, в масштабе корпорации полмиллиона долларов ничего не значили и даже по российским меркам были суммой незначительной, но в эпоху уже внедренного SO404 [22] и неусыпных аудиторских проверок и эти полмиллиона все равно бы вылезли, поэтому их должен был кто-то авторизовать, то есть поставить свое имя и указать причину. И тогда весьма вероятно, нашлись бы доброжелатели, которые объяснили бы президенту компании или ее финансовому директору, ценой каких потерь мы получили этот глобальный контракт. И тогда получилась бы «радость с горькими слезами на глазах». Замкнутый круг. В принципе Андрей мог продолжать свое сопротивление до бесконечности, поскольку был прав и формально, и по существу. В этом, кстати, принципиальное отличие американской компании, при всех ее прочих недостатках, от российской, где подобное своеволие и дня терпеть бы не стали. Но Андрей был человеком прагматичным и решил пойти на сделку, если использовать судебную терминологию. Условия сделки предстояло додумать, огласить и добиться мне, и смысл ее был в том, что, теряя полмиллиона прибыли, мы получаем от корпорации миллион, как максимум, рекламных денег из бюджета global accounts, которые тратим по своему усмотрению. И это решение было полностью в компетенции людей, с которыми мне предстояло встретиться в Лондоне. «Миллион, конечно, это вряд ли, но сильно вниз не уходи. Мы точно должны получить больше пятисот тысяч за весь этот геморрой. И это должна быть договоренность на три года. Если тебе потом не понадобится – пойдешь им навстречу».

– И ты думаешь, они согласятся?

– Они согласятся, если ты не поплывешь. Они рассчитывают взять тебя на испуг. Стой на своем: мы не против, если финансы все это официально авторизуют, а этого не случится никогда. Согласятся, – сказал он после того, как задумался на мгновение. – Согласятся, просто они еще об этом не знают.

Так же, как и я еще не знал, как сильно начнет биться сердце, когда телефон завибрирует у меня в кармане и я увижу имя Nastya. Я ни разу не разговаривал с ней после того вечера, то есть почти десять дней. Прощаясь, она сказала, что позвонит сама, и я до сего момента совсем не был уверен, чего хочу больше… не был уверен, но думал, не был уверен, но хотел, не был уверен… а теперь уже был уверен, услышав ее голос в телефоне: «Привет!»

– Привет.

– Ну вот, я позвонила.

– Хорошо, – первые слова осторожно, на ощупь, пока не нашел еще правильной интонации.

– Ты хоть узнал, с кем говоришь? Поздоровайся как следует.

– Конечно. Здравствуй, Настя. Рад тебя слышать. Даже если бы я не узнал твой голос, то все равно бы узнал, потому что прочел твое имя.

– Вот молодец. Теперь я тебя узнаю. Такой настоящий менеджер. Менеджер-маркетолог. Слушай, а что, определился номер?

– А почему он должен был не определиться?

– Ну не знаю, я тут звоню разным людям, когда определяется, когда нет.

– А ты где?

– Я? В Лондоне. – Снова почувствовал, как бьется сердце, так бьется, что в висках стучит.

– И долго ты там будешь?

– Недели две точно. Скажи, что ты хочешь приехать, ну пожалуйста…

– Хочу.

– Теперь скажи, что приедешь…

– Приеду.

– А теперь скажи… что не по работе, а потому, что хочешь меня видеть.

– Не скажу. По работе, но очень хочу тебя видеть. И если бы ты не позвонила, я сам бы позвонил.

– Какой ты милый, – засмеялась Настя, – как ты мило врешь, но все равно приятно. Надолго ты приедешь?

– На два дня.

– Задержаться сможешь?

– На день максимум.

– Скажи мне точно когда. Я постараюсь, чтобы у меня был выходной. Как здорово! Я когда звонила, уверена была, что мы увидимся. Буду тебя ждать и обещаю не называть тебя менеджером.

– Или маркетологом.

– Или маркетологом, – охотно согласилась Настя. – Я тебя правда буду ждать.

– Я тоже.

«За шлагбаумом – свобода», – повторяли герои какой-то чудесной книги, пытаясь эту свободу обрести. Фраза вспомнилась, когда самолет стал выруливать на взлетную полосу. По правилам компании бизнес-класс обычным сотрудникам полагался только при перелете свыше десяти часов, поэтому в Лондон я летел в окружении подростков обоего пола, возвращающихся в свои дорогие школы после проведенных дома каникул. Многие знали друг друга, что не способствовало атмосфере уединения и покоя, которая возникает, когда летишь в бизнес-классе хорошей авиакомпании на дальнее расстояние и кресло рядом пустует. Читаешь, смотришь кино, слушаешь музыку, ешь, спишь – немного устаешь, но очень хорошо прочищаются мозги, если, конечно, в полете не нужно готовить какую-нибудь презентацию. Наверняка кто-то знает физиологическое объяснение этого эффекта.

Но не в этот раз. Все три с половиной часа полета подростки соревновались в рассказах о том, кто за прошедшую неделю нарушил больше запретов и совершил больше гадостей. Их радостная активная позиция не находила поддержки у немногих знающих русский взрослых пассажиров, но и препятствий на пути обмена информацией тоже не находила. Худые и разъевшиеся, прыщавые и симпатичные – они все были, по крайней мере на словах, одинаково испорчены. Мне кажется, услышь родители хотя бы половину этих историй – перестали бы платить деньги за так называемое элитное образование.

А может быть, и не перестали бы. Девяносто процентов родителей платят за то, чтобы не иметь детей рядом, потому что они не знают, что с ними делать. И тогда вступает в дело маркетинг. «Вы боитесь того, как складываются ваши отношения с вашим же сыном, вы боитесь, что он попадет под дурное влияние в стране с вечными транспортными проблемами и дурным образованием? Вы боитесь, что он помешает вам, когда вновь начнет складываться недавно треснувшая личная жизнь? Прочь страх. Вы сильны и ничего не боитесь. Оставьте это слабакам и неудачникам. На самом деле вы просто хотите дать своему любимому ребенку отличное образование, – и уже совсем другим, нежным и ласковым голосом: – Самое главное, что вы можете сделать для своего ребенка, – это всегда любить и дать отличное образование. Просто позвоните по этому телефону. За нами пятнадцать лет отличных рекомендаций». В принципе этого достаточно. Даже Андрей говорил мне, что его то ли пятнадцати-, то ли шестнадцатилетняя дочь учится в Швейцарии. Типа некоторые считают, что там лучше, чем в Англии. Больше порядка. Но он, как человек умный, понимал, что дело не в этом. Это был один из редких случаев, когда он будто бы оправдывался: «Суд оставляет дочь с мамой, мама через некоторое время понимает, что не справляется, и через пару лет начинает рассказывать про дурное влияние и элитное образование. И приводить примеры. И продает тебе то, что всем так будет лучше. И конечно, ты понимаешь, что все это херня, что девочке в первую очередь нужны любовь, и понимание, и как можно больше тепла, и ты, будучи законченным циником, задаешь себе прямой вопрос: а ты справишься? И честно отвечаешь – нет. И соглашаешься с тем, что это лучший выход, что чужие люди научат ее тому, чему должен был научить ты, что ты не увидишь, как она взрослеет, а увидишь результат этого взросления, и не факт, что результат тебе понравится. Но зато и предъявить будет кому, если не захочешь предъявлять себе».

– То есть дело не в суде, который оставляет дочку с мамой? – спросил я его тогда.

– Конечно, нет. Дело в маме и папе, которые, будучи моральными уродами, вообще довели дело до суда, вместо того, чтобы по-человечески договориться и продолжать воспитывать ребенка.

– Мне кажется, ты мог бы отлично воспитать ребенка. Ведь дело не в том, сколько времени ты с ребенком проводишь, а в том, сколько ты ему за это время отдаешь.

Помню, он странно посмотрел на меня, наверное, потому, что весь этот разговор был для него чрезвычайно болезненным.