Чтение онлайн

— Скажи ему, — просил в конторе Кованда, — что мне надо смотаться домой. Ненадолго. Скажи, что у меня хворает старуха и надо починить крышу. Я только было достал новый шифер, а тут чертовы немцы угнали меня сюда, так я крышу и не перекрыл.

Капитан Кизер сидел за столом, вертя в руках медный нож в форме кинжальчика, которым он обычно вскрывал почту.

— Was will der alte L"ummel? [51]

Пепик объяснил, что Кованда попал в роту по недоразумению, ему уже сорок пять лет, у него жена и четверо детей, жена сейчас больна, и он просит разрешить ему поездку домой, хотя пока никто еще не получал отпуска.

Кизер усмехнулся и сказал:

— Штаб батальона пока не разрешал отпусков.

— Я знаю, — проворчал Кованда, когда Пепик перевел ему ответ капитана. — Подумаешь, новость! Пусть он передаст тем ослам в штабе, что уже пора пускать людей домой на побывку. Мне отпуск нужен до зарезу, крышу-то перекрыть некому! Немчуре-то что, они и на воскресенье могут съездить домой, а к нам ведь не близко. Я поеду, и баста.

— Кованда говорит, что у него особый случай, и просит сделать исключение. Желание у него скромное: двое суток отпуска и двое суток на дорогу, на пятый день он уже будет здесь.

Капитан был настроен благодушно. Он терпеливо объяснил, что ему не дано права предоставлять отпуск, но он слышал, что отпуска начнутся в ближайшее время.

Кованда, слушая это, выходил из себя.

— Вот что, — злился он, — пусть не рассусоливает. Пусть напишет мне отпускную и заткнется. Вот там лежит перо, я его сейчас обмакну в чернила…

— Кованда обещает, — поспешил «перевести» Пепик внимательно слушавшему Кизеру, — что, вернувшись из дома, будет работать еще лучше и тем отблагодарит вас за отпуск.

Капитан пообещал, что, как только разрешат отпуска, Кованда поедет домой в первую очередь.

— Этим его посулам грош цена. Разве можно ему верить? Пусть мне не вкручивает, сопляк этакий, а то я смоюсь и без разрешения. Да прежде стукну его чем-нибудь по башке, чтоб уважал мою старость.

— Понятно? — спросил капитан, заканчивая разговор. Но Кованде было непонятно, он упорно стоял на своем.

— А может, все-таки столкуемся? Я бы ему привез курочку, пусть жрет да облизывается, немец чертов. У нас дома хорошие куры, я, уж так и быть, одной из них сверну шею… буду думать, что это нацист. Ты, Пепик, гляди, подмани его жратвой, он на нее клюнет. Курочка ему, конечно, не достанется, уж лучше я ее сам проглочу вместе с перьями, но ему ты скажи, что курочка будет.

Капитан посмотрел на Кованду и заметил, что у него порвана штанина.

— Немедленно зашить! — сказал он строго. — И надо стоять навытяжку, когда обращаешься к офицеру.

— Пусть он о своих штанах заботится. Я сюда не франтить приехал, а Германию погубить, как говаривал один чех. А в армии я не служил и порядков не знаю, так ему и передай. Будь у меня ружье, уж я бы его трахнул прикладом по башке.

— Брюки у него порвались только что, и он их тотчас зашьет, — перевел Пепик.

Кованда сделал под козырек, хотя был без шапки.

— Будь здоровенек, фриц, — усмехнулся он. — От меня легко не отделаешься. Я к тебе пристану как банный лист, завтра опять приду сюда, будешь меня помнить. Кланяйся Адольфику, барчонок!

— Was sagt er? [52]

— От души благодарит герра капитана за обещанный отпуск, — не теряясь, переводил Пепик. Кованда, который уже вышел было из комнаты, заглянул в дверь.

— Не трепись с ним, — приказал он Пепику. — Все равно он болван. В жизни я еще не видел умного нациста.

На следующий день было воскресенье, и Гонзик сразу же после обеда отправился по адресу, который он получил от доктора в Саарбрюккене и тщательно берег. Трамвай провез его по сети широких благоустроенных улиц крупповского города и через лабиринт рабочих кварталов. На трамвайном кольце Гонзик вылез и три раза справлялся у прохожих, пока отыскал улочку с одним рядом одноэтажных домиков, за которыми виднелись узкие полоски садов, спускавшихся к реке. Он дважды прошел мимо серого домика с парными окнами направо и налево от входа и наконец отважился нажать костяную кнопку звонка. «Кетэ Шуберт» — значилось на узенькой визитной карточке под звонком, звук которого отозвался где-то в глубине домика.

Дверь открылась не сразу, хозяйка улыбнулась гостю — «Добро пожаловать» — и повела его по длинному коридору, освещенному только светом, падавшим из верхней застекленной части двери. Окна комнаты Кетэ Шуберт выходили в сад, заросший густыми кустами смородины, шиповника и крыжовника.

Дальний конец садика у реки занимали тщательно обработанные грядки капусты, лука и салата. В комнатке стоял диван, круглый столик и четыре стула; в простенке между окнами висело большое овальное зеркало.

— Так вот вы какой! — сказала Кетэ, стоя у стола и глядя на Гонзика большими карими глазами, которые оставались серьезны, хотя ее маленький красивый рот весело улыбался. — А я вас представляла совсем иначе. Ну, добро пожаловать таким, какой вы есть!

Гонзик смущенно улыбнулся, теребя свою шапочку.

— А нельзя ли узнать, каким именно вы себе меня представляли?

Кетэ села за стол, спиной к окну, в которое лился яркий дневной свет, а Гонзик уселся напротив.

— Я представляла себе вас… сильнее, шире в плечах… Извините.

— Значит, вы знали, что я приду?

Девушка кивнула, и солнце позолотило ее густые светлые волосы и покатые плечи. Ростом она была с Гонзика, и по рукам, лежавшим на столе, как-то чувствовалось, что сама она тоже сильный человек, сильный не только физически. Похоже было, что ее маленький, улыбающийся рот может быть суровым, и Гонзик вдруг проникся уверенностью, что этот рот с двумя рядами крепких ровных белоснежных зубов умеет молчать о душевных муках и самых сокровенных тайнах.

— Ваш отец писал вам обо мне?

Она удивленно подняла брови.

— Отец? Кто вам говорил о моем отце? У меня нет родителей.

— А мне сказали, что Ганс Крапке…

— Он мой хороший знакомый, и только, — ответила она без улыбки, и Гонзик понял, что она не хочет больше говорить на эту тему. Он не отводил взгляда от Кетэ и молчал чуть дольше, чем сам того желал, потом смущенно обвел взглядом комнату, чувствуя, что девушка пристально смотрит на него.

— Мне хотелось бы, — сказала она после паузы, — чтобы мы понимали друг друга, так же как вы понимали доктора.