Чтение онлайн

И вот она попросила, чтобы в половине седьмого я ожидал ее у входа в больницу. Конечно, она могла бы и не обращаться ко мне с подобной просьбой, а назначить встречу у клуба и приехать туда к началу фильма, но в последнее время в наших отношениях произошли некоторые изменения, она все чаще стала использовать любую возможность, чтобы подольше побыть со мной, словно ее стали одолевать какие-то предчувствия.

Причин отказываться от ее предложения у меня не было, и я обещал ждать ее возле больницы.

И вот, прогуливаясь по заснеженному тротуару у проходной, я через решетчатый забор заметил, как по территории больницы идет Вера.

Я подумал, что она, очевидно, проходит здесь практику, поскольку учится на шестом курсе медицинского института, но, как потом оказалось, я ошибался. Во всяком случае, в этот день она оказалась в больнице совсем по другому поводу.

Я подошел к двери проходной и, когда Вера вышла из больницы, загородил ей дорогу.

Вера на ходу искала что-то в хозяйственной сумке и поэтому шла, опустив голову, и только почувствовав, что кто-то стоит у нее на пути, подняла глаза.

— Здравствуйте, Вера! — весело сказал я, очень обрадованный этой неожиданной встречей.

— Здравствуйте, Михаил Иванович, — чуть заметно удивившись, ответила она.

— Зачем так официально? — смутился я. — Можно просто по имени.

— Спасибо, но мне так удобнее, — покачала она головой.

— Я очень рад нашей встрече, — искренне сказал я. — Честно говоря, давно хотел с вами увидеться.

— Ну и что же вам мешало? — пристально посмотрела на меня Вера.

— Было очень много работы, — как всегда, когда мне надо было оправдаться за что-то несделанное в моей личной жизни, ответил я.

Но в этот раз мое банальное оправдание имело совершенно неожиданные последствия.

— Все еще исправляете грехи ваших предшественников? — довольно неприязненно спросила она.

Сколько раз каждому, кто пришел на службу в органы госбезопасности в одно время со мной и даже много позже, пришлось слышать подобные вопросы? Не на все из них, конечно, надо было отвечать, да и невозможно постоянно оправдываться и доказывать, что те, кто виновен в массовых репрессиях — никакие нам не предшественники, а мы никогда не были и не будем их последователями.

Но и обижаться на тех, кто задает подобные вопросы, тоже нельзя, потому что в общественном сознании крепко, может быть даже навсегда, укоренилось представление о единстве мыслей и поступков всех поколений чекистов независимо от времени, в которое они находились на службе.

И изменить подобные представления очень трудно, потому что об обстановке и делах любой закрытой организации лучше всех осведомлены только те, кто в ней работает, а они хранят молчание.

Вот и я не стал обижаться на Веру, как не стал и отвечать на ее вопрос, а в свою очередь поинтересовался:

— Как поживает Анна Тимофеевна?

— Плохо, — тихо ответила Вера и отвернулась. — Она тяжело больна. Я только что была у нее.

— А что с ней? — попытался я заглянуть ей в лицо.

— Инсульт, — едва слышно вымолвила Вера.

— И давно это случилось? — спросил я.

— На другой день после визита к вам, — не глядя на меня, ответила Вера.

До меня постепенно доходила вся тяжесть ее положения.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь? — с самым искренним сочувствием спросил я.

— Чем? — Вера посмотрела на меня, и от ее взгляда мне стало не по себе. — Все, что вы могли для нас сделать, вы уже сделали!

Она обошла меня, как обходят дерево или столб, и пошла в сторону троллейбусной остановки…

Больше я никогда не видел Веру, хотя до сих пор не знаю, что помешало мне еще хотя бы раз встретиться с ней и поговорить. Может быть, уверенность в том, что я в любой момент могу с ней увидеться, стоит только этого захотеть, заставляла меня со дня на день откладывать нашу встречу. А может быть, я просто не придал тогда большого значения тому, что так нелепо оборвалось едва возникшее чувство. Если бы знать заранее, как сложится наша жизнь!

С годами я стал верить в судьбу, и иногда мне кажется, что она специально распорядилась тогда таким образом, чтобы навсегда разлучить нас.

Но так мне стало казаться значительно позднее. А было время, когда я был уверен, что безвозвратно потерял нечто гораздо большее, чем просто очередное увлечение.

И когда я понял, что люблю Веру и что ничего уже нельзя поправить, меня охватила глубокая тоска.

Эта тоска жила во мне долго, целых шесть лет, пока в одном из сочинских санаториев я не встретил девушку моей мечты и любовь к ней не заглушила все остальные воспоминания, ставшие с той поры для меня просто частью моей предшествующей жизни.

15

В середине декабря состоялся суд над «энтузиастами».

По оперативным соображениям фамилия технического сотрудника американского посольства, которому Цуладзе, а затем Юденков-младший продали похищенную платину, ни в материалах следствия, ни в ходе судебного процесса не фигурировала. Он упоминался как «неустановленный иностранец» наряду с другими покупателями платины.

Скрыть от широкой общественности одного из основных соучастников преступления оказалось делом несложным.

Составу суда объяснили, что акцентировать внимание на его личности нецелесообразно, так как это может повредить советско-американским отношениям.

С подсудимыми было и того проще: их такой подход очень устраивал, так как в этом случае последняя, наиболее крупная сделка считалась не совершенным преступлением, а всего лишь покушением на него и в «зачет» поэтому не шла.

И только немногие знали, что на самом деле эти оперативные соображения расшифровывались как забота о безопасности американца, согласившегося работать на советскую разведку.

Больше всех, пожалуй, от этого выиграл Хрипаков, поскольку похищенная им платиновая проволока не попала в преступные руки, а была возвращена государству. Естественно, это обстоятельство значительно снижало степень его вины.

Все дни, пока шел судебный процесс, Марина приходила в зал суда и со слезами на глазах смотрела на скамью подсудимых, где в компании с другими обвиняемыми сидел ее муж. На последнем заседании, когда оглашали приговор, ее уже не было: накануне вечером ее отвезли в родильный дом.