Чтение онлайн

– Мансур. Теперь я не жру сосиски сырьем, а жарю их на углях в печке. Он ко мне как-то пришел, застал меня за жеванием сырой сосиски во время топления печки и сказал: а чего бы тебе не разнообразить рацион… вот мясо, вот огонь…

Они оба от души расхохотались.

– Я не думаю, что сосиска сильно отличается от бичпакета, а я теперь не такая ленивая, на мои кулинарные способности обращали в последних отношениях больше внимания. Были явно разочарованы, хоть и не объявили еще недоженщиной.

– Что ж, спасибо. Варить макароны мне тоже лень, – Ахмелюк отодвинул пустую тарелку. – Так вот. Хватит жрать, нужно решать проблему. Ты не ответила на мой вопрос.

– На какой именно?

– О мужчинах. Что ты ищешь в них?

Она подняла глаза к потолку и задумалась.

– Точно знаю только одно.

– Что именно?

– Я не хочу быть ни инкубатором, ни кухаркой, ни игрушкой, ни станком для справления трахальных надобностей. Я хочу быть нужной. Хочу применения тому теплу, что есть во мне.

– А остальное?

– А остальное мне не принципиально. Важно, чтобы я была нужна этому мужчине. Наверное, поэтому ты и бросился мне в глаза сразу.

– У меня была настолько скисшая рожа?

– Не знаю. Я не по этому признаку определяю. Она могла быть у тебя скисшей из-за задержанной зарплаты или долгов по учебе. Я как-то сама чую. Нюх у меня на это дело обостренный.

– Ну хорошо, а он-то как тебе достался, размноженец этот?

– Сложный вопрос… Наверное, чувство притупилось или обмануло меня. Более того, он сам подошел.

– Значит, уход от меня все же не прошел даром? – покосился Ахмелюк.

Она вздохнула.

– Давай прогуляемся. Уже светло.

– Пешком или на машине?

– Можно на машине. Только куда ты меня повезешь?…

– Просто по улицам. Можно вокруг города проехаться. Я помню, ты любила кататься. Потому предложил. Это может тебя успокоить.

– Ты все-таки немного о мне заботишься и сейчас…

– Ну так и ты для меня и сейчас не пустое место.

Ахмелюк ушел прогревать машину – жара схлынула, ночи снова еще холодные, всего лишь начало июня. Зажглись голубоватой подсветкой приборы на панели, мигнула зеленым контрольная лампа включения фар, зарычал мотор. Рассвет был страшный, розовато-сиреневый вместо обычного синего, там, откуда должно было появиться солнце, и вовсе зависло огромное кучевое облако цвета сливочного масла. В таком странном свете свежая июньская зелень казалась не зеленой, а почти черной. Лето УЖЕ успело надоесть – отчаянно хотелось, чтобы сейчас был декабрь, чтобы зима только начиналась. Зимой все холоднее, спокойнее, не сходят с ума, и он сам зимой нипочем бы не потащился вон из дома по такому поводу, а может, и потащился бы все-таки, это же Иветта, хоть она и ушла, уверенность при любом раскладе сделать то, что может ей помочь, никуда не исчезала весь год, что они уже не вместе. Ну и просто… зима… душные летние запахи, которые не стирались из воздуха холодной рассветной свежестью, ползли из оврага вверх и неприятно обволакивали все вокруг. Если запахи Кувецкого Поля Ахмелюк просто прекратил чуять, привыкнув к ним, принюхавшись, то овраг на границе «студенческого» района и старого центра издавал совсем другие, и он невольно закашлялся, не услышав, как Иветта открыла дверь и села рядом.

– Поехали на Кувецкое Поле… – еле слышно произнесла она.

– Почему?

– Что почему?

– Именно туда.

– Не знаю. Меня успокаивает это место. С тобой это никак не связано. – Иветта опустила стекло, достала из сумочки пачку сигарет и закурила. Ахмелюк ни разу не видел, чтобы она курила.

– Ты чего это?

– Начала и я, да. А что мне остается делать.

– Не надо было начинать. Потом не бросишь.

– Пусть.

– Когда это произошло?

– Месяца четыре назад. Когда я первый раз еще еле заметно почувствовала, что… ну не то что-то со мной происходит.

– То есть это было давно и тенденция наметилась… а одна ты была сколько?

– Три месяца. Почти. В начале июня ушла от тебя, в конце августа встретила его. У меня было пустое лето, так сказать.

– Все же пустое?

– Все же пустое.

Ахмелюк тронул машину, та, тихонько рыча мотором, покатила на второй скорости по Высокой на восток, в сторону Кувецкого Поля.

– А помнишь, как я первый раз к тебе пошла? – неожиданно спросила Иветта, выкидывая окурок в окно. – И перепутала улицу. И ушла в Ивовый переулок. Хорошо, что там в доме 18 никто не живет.

– Помню. Но зачем нам все это вспоминать? – спросил Ахмелюк, сворачивая на улицу Пушкина. – Ты желаешь быстрой езды или спокойной и размеренной?

– Я желаю оказаться на Кувецком Поле. Быстро или медленно, не важно.

– А там где именно?

– Где угодно. Теперь я вспоминаю, как мы ходили на заливные луга гулять. Я еще сказала, что это до ужаса странная прогулка. Мы с тобой нарвали сухой травы и развели костер, когда стало темнеть. Она хоть и сухая, а не горела, только дымила…

– Не рассказывай мне это, – буркнул Ахмелюк.

Что все это означает, дьявол побери? Зачем она все это вспоминает? Ей – неизвестно, но ему все это слушать… неприятно.

Неприятно? Почему?

С другой стороны, это был действительно хороший сентябрь, сухой, прохладный, с прозрачным пряным воздухом и ранними заморозками, он проедал деньги от полученного первого заказа на монтаж видеоролика и блаженно пинал балду две недели, а Иветта вовремя осталась без работы и пока ждала звонка со следующей с приглашением на собеседование, и они вдвоем зависали у него на Кувецком Поле, шатались по улицам и заливным лугам, ели сосиски и «Анакомы», смотрели по ночам какие-то дурацкие фильмы начала девяностых и слушали не менее дурацкую музыку тех же времен. И даже ему, ледышке по изначальной схеме, казалось тогда, что между ними стало тепло и что он начал меняться. Но зачем все это вспоминать СЕЙЧАС… сейчас? А какое ему дело? Нет, все же вспоминать это не надо. ТАКОГО сентября уже не будет. Можно, впрочем, позвать на такие шатания друзей, в том числе женского пола, есть несколько знакомых девушек, которые не испугаются, не откажутся и им не закатят сцену ревности. Но это все будет не то, совсем не то. Иветта была его девушкой, а те уже будут не его.

– Мне грустно, – сказала она.

– Почему?

– Что все это ушло и больше этого не будет.

Тем временем машина Ахмелюка повернула на улицу Выездную, главную улицу Кувецкого Поля, и, дребезжа на редких выбоинах на дороге, которые было не разобрать из-за бьющего в глаза света, катила вниз, к обрыву пойменной зоны, к тем самым заливным лугам, где пять лет назад они с Иветтой сидели возле мертворожденного костерка из сухой болотной осоки, обнявшись и глубоко утонув друг в друге.

– Наверное, не стоило бы мне на поле тебя везти, – осторожно предположил Ахмелюк.

– Стоит. Я очень давно там не была.

– Аж год, да?

– Десять месяцев. Я приезжала туда в начале августа прогуляться по улицам и подумать, не сглупила ли я, когда от тебя ушла.

– И что надумала?

– Ничего. Я не смогла разобраться. Времени прошло еще слишком мало, чтобы я могла что-то понять и осознать. Такие вещи за семь недель не делаются.

– Что ж, пусть будет по-твоему.

Ахмелюк подъехал к супермаркету на углу Рыбацкой и Выездной. Повернуть направо – в ту сторону будет его дом. Пойти прямо и слегка направо, вниз, под гору – будут те самые луга, именно по этой дороге они туда ушли, по Ивовому переулку. В лугах еще сыро, паводок еще не до конца отступил, так что повторить не удастся… повторить… зачем, что за бред. Его опутывают сетями воспоминаний? Зачем это Иветте? Она сама ушла от него. Он ее не гнал, но и назад не звал. И не принял бы, если бы она вернулась. В этом уже нет смысла.