Чтение онлайн

— Да, брат, трудная у тебя задача. Надо одному за трех сыновей выступать.

— А вот возьму на этот раз и не послушаюсь. Можно ведь, Григорий Иванович?

Я смотрю в чистые зеркала Борькиных глаз. В них не должно быть никакой кривизны.

— Видишь ли. Боря, кроме мамы и папы, есть еще на свете справедливость. На воскресник придут все ребята, вся школа. А тебя не будет. Справедливо это?

— Конечно, нет! Что я, не понимаю?!

— Давай я записку напишу родителям, чтоб отпустили. — Я лезу за блокнотом, но Борис перехватывает мою руку.

— Не надо! Что вы! Вы знаете, как мама на вас сердита? Она нарочно не пустит. Принципиально.

— Ну смотри сам. Мое дело — посоветовать.

Мы расходимся но классам. Я решаю в тот же день навестить сердитую Борину маму и заодно потолковать по-мужски с его папочкой.

Но Борина мама пришла сама в тот же день.

Мы смотрели документальную киноленту, когда по цепочке мне передали:

— Вас вызывают.

В непривычно тихом вестибюле стояли двое: мой Борька и полная, средних лет женщина в шелковом плаще. Внешность у них как две карточки одного лица, снятого с большим промежутком. Нетрудно было догадаться, что передо мной Борина мамочка. Женщина нетерпеливо шагнула навстречу. В одной руке она держала Борин плащ с капюшоном, в другой — галоши.

— Вы Борин классрук?

— Здравствуйте.

— Извините, здравствуйте! Я страшно расстроена. Скажите хоть вы ему! Это же безобразие! Я бросила все, примчалась сюда, а он вместо благодарности фокусы устраивает! Не берет плащ! Видите ли, у них закон: один за всех, и все за одного! Все раздеты, а поэтому и он будет мокнуть за компанию. Как вам все это нравится?!

Признаться, мне все это нравилось. Я ловлю себя на том, что несообразно со своим положением классрука радуюсь Борькиному решению. Снова я вижу не мальчика, а мужа! Непокорно опущена голова, решительно сжаты пухлые губы, грозно сдвинуты короткие брови и ни слезинки в глазах. Ты ли это, Борька?

— Вы что же молчите? Повлияйте, пожалуйста, на него.

Что ей сказать? Формальная правда на ее стороне. Каждая мать вправе принять на себя сколько-то труда, чтобы уберечь сына от невзгод, пусть даже от безобидного дождя. И я, по долгу службы, начинаю влиять:

— Чудак ты. Боря. Если бы мне сейчас принесли плащ и галоши, я б танцевал от радости. Кому охота мокнуть од дождем? Бери вещи и пойдем. Такой фильм пропадает.

Но Борька не верит деланному тону моей тирады и наступает на мать:

— Даже к девчонкам никто не пришел. Только ты одна боишься, что я раскисну. Хватит! Пусть как все, так и я!

— А если все станут биться головой об стенку, ты тоже со всеми будешь? — замечает Малинина.

— Да… буду! Что я, сахарный, что ли? Пока кино кончится, и дождь перестанет. А если и будет идти, так мы припустим бегом и не замерзнем.

— Никаких «припустим»! — Малинина выходит из себя. — Или ты сейчас же возьмешь плащ, или я обо всем расскажу папочке, и тебе не поздоровится!

Угроза явно неуместна. Какой там папочка, если человек пошел «на принцип».

— Не возьму. Ничего со мной не случится.

— Борик! В последний раз предупреждаю! Ты меня задерживаешь.

— Разрешите, — вмешиваюсь я, протягивая руку к плащу. — После кино я соберу наших, обсудим это дело, и я уверен, что ребята заставят его одеться.

Малинина отводит мою руку.

— А если ва-ши, — ехидно скандирует она, — решат, что ему не следует одеваться? Ведь сами-то они раздеты.

— Тогда ему придется нести плащ в руках, — честно признаюсь я.

Милое лицо Малининой покрывается пятнами. Злой прищур искажает ее прекрасные серые глаза. Визгливые ноты оскверняют музыку глубокого грудного голоса:

— Вы педагог и говорите такие вещи! Впрочем, что от вас ожидать, если вы заставляете детей мыть уборные!

— Мама! Как не стыдно! — вопит Борька.

— Замолчи, грубиян! — топает Малинина ножкой. — Скоро из тебя тут разбойника сделают! Марш домой сейчас же! Я там поговорю с тобой! Я тебя отучу митинговать с матерью! Ноги твоей больше не будет в этой школе!

Малинина хватает сына за шиворот и толкает к двери. Пытаюсь остановить ее. Но где там!

Я пошел следом. Как Борис? Оденется или так и пойдет с непокрытой, но гордо поднятой головой на эшафот материнской несознательности!

Первое, что я увидел, была омытая дождем голубая «Победа». Пожилой шофер предупредительно открыл и торопливо захлопнул за Малиниными дверцы, и машина, разбрызгивая лужицы, плавно выехала со двора.

Я смотрел ей вслед и, как заклятье, твердил пришедшее на ум древнее изречение: «Если хочешь, чтобы твой сын не замерз в пути, заставь его идти».

«Ид-ти! Ид-ти! Ид-ти!» — вторила капель.

— Распишитесь вот тут, — протянула четвертушку тетрадного листа секретарь школы Ксения Иларионовна.

— Что это?

В записке говорилось, что товарищу Горскому Г. И. надлежит явиться к директору школы № 55 к 12 часам.

Я взял протянутый карандаш и, пристраиваясь к столу, неловко дернул веревочку, которой он крепился к грудному карману допотопной кофточки Ксении Иларионовны.

— Пардон, мадам.

На этот раз обошлось без нотации. Обычно эта маленькая быстрая старушка с тонкими фиолетовыми губами тем и пробавляется, что делает нам замечания. Ко мне она терпима. Объясняется это тем, что, наслушавшись о ней всяких россказней (говорили, что Ксения Иларионовна училась в институте благородных девиц и состояла гувернанткой в доме какого-то сиятельства), я однажды попытался завести с ней светский разговор на французском языке, которым увлекался в институте. Ксения Иларионовна по-русски похвалила мое произношение, потом подарила томик Мюссэ, но в беседу со мной не вступала — до сих пор не пойму почему. Мне прощались даже такие вольности, как не по форме составленный список класса, за что любой на моем месте был бы перепилен надвое.

Кабинет Ксении Иларионовны (она говорила: «Зайдите ко мне в кабинет») мы называли чистилищем. Отсюда единственный путь к директору.

Дора Матвеевна встретила меня против обыкновения без величественного кивка головы в сторону стула. Неважная примета!

— Я пригласила вас, чтобы поблагодарить за то, что вы прославили мою школу на весь город. Спасибо вам большое, Григорий Иванович!

Не зная за собой славных дел, я молча принял благодарность, которая по тону больше походила на эпитафию.