Чтение онлайн

Собираю вещи и лежу на застеленной кровати в ожидании рассвета. В соседней комнате плачут дети, мать пытается успокоить их ласковыми словами. Потом начинает орать мужчина, его гневная тирада завершается звуком пощечины; женщина плачет, раздается еще одна пощечина, и наступает тишина.

Представляю себе, что кто-то бьет Эмму. Или еще хуже.

Сижу на краю кровати, и сердце бешено колотится. Мысленно снова и снова прокручиваю случившееся. Хочется домой — просто сесть на следующий же самолет в Сан-Франциско и вернуться в знакомый город, окутанный знакомым туманом. Сяду в такси, приеду к себе и буду долго нежиться в ванне, смывая с себя дорожную грязь. Засну в своей кровати, а проснувшись, услышу знакомый шум транспорта. Достану из шкафа чистую рубашку и чистые брюки и переоденусь под звуки любимой музыки, а потом постучу к Нелл и выпьем с ней по чашечке вкусного крепкого кофе.

Не устаю напоминать себе о причине, по которой меня занесло в эту страну. Эта же причина не позволяет вернуться домой.

Наконец начинают кричать петухи, мрак рассеивается, с улицы доносится запах жареного бекона. Оставляю ключ на столике внизу, добираюсь на такси до автовокзала и первым же автобусом возвращаюсь в Сан-Хосе. После долгой и утомительной поездки по ухабистым грязным дорогам, с пересадками с автобуса на автобус, к вечеру оказываюсь в Плайя-Эрмоса. Сами только что закончила работать. Мы открываем пару бутылок холодного пива, идем на пляж и сидим в сумерках, наблюдая за тем, как из воды выходят последние серфингисты. С их стройных тел, сияющих в лучах заката, стекают капли воды. Каждый, словно пуповиной, соединен со своей доской при помощи петли, закрепленной на лодыжке. Серфингисты кажутся одиночками, даже когда идут компанией; доска, крепко прижатая к боку, — словно продолжение тела, и я завидую той умиротворенности, которую эти люди, по-видимому, черпают в своем уединении.

— Что я тут делаю? — задаю риторический вопрос. — Это безумие не может продолжаться вечно.

— Именно так я говорила себе семь лет назад, когда приехала сюда.

— Тебе не кажется, что это самообман?

Сами вытягивает загорелые ноги.

— Не знаю…

И я не знаю. По-прежнему рассматриваю каждого серфингиста, вглядываюсь в каждое лицо. Переезжая с побережья на побережье, в лесу и в городе, днем и ночью удерживаю в памяти образы, подгоняющие меня вперед: желтый «фольксваген», доска с золотой лягушкой в центре, симпатичный мужчина с татуировкой в виде волны на груди, светловолосая женщина с увядшим лицом заядлой курильщицы. Днем всюду ношу с собой рисунки, а по ночам изучаю их, запоминая каждую деталь.

Эмма. Эмма просто не выходит из головы. Мысленно вношу изменения в знакомое лицо. Словно опытный художник, в чьи обязанности входит нарисовать портрет пропавшего ребенка с поправкой на возраст, я добавляю элементы, которых нет на фотографиях: загар, мальчишеская стрижка, длинная челка, бейсболка. Возможно, после месяцев беспокойства и страха ее гладкое личико похудело. Возможно, появились шрамы — тонкая белая линия на щеке, припухший рубец на предплечье, расцарапанный подбородок.

Вновь и вновь возвращаюсь в одни и те же города, задаю одни и те же вопросы, вижу одни и те же лица. Повсюду ищу Эмму. Каждый день я просыпаюсь со слабой надеждой найти ее. Эта надежда помогает мне дожить до вечера, заставляет встать и выйти на улицу. Она столь же естественна, как и еда, сон, душ.

Каждый день — это микрокосм, минувшие месяцы в миниатюре. Начинается с убеждения и уверенности. Убеждения в том, что я иду по правильному пути; уверенности в том, что скоро, благодаря логике и настойчивости, найду Эмму. Но по мере того как идет время, уверенность гаснет. К вечеру меня охватывает беспомощность, и я ложусь спать, гадая, что послужило истинной причиной поездки в Коста-Рику — желание найти Эмму или просто сбежать.

Каждую ночь, когда заползаю под шершавое одеяло, надежда обращается в прах. С каждым мгновением Эмма все дальше. С каждым днем ее лицо становится все менее отчетливым.

Ночью, в темноте, море играет черным и белым. Из окна видны гребешки волн и длинные белые линии, которые разбегаются вширь. Белизна как будто восстает из темных глубин. Ни цвета, ни света. Глаз не в силах разобрать, что есть и чего нет.

День двести семьдесят восьмой. Вулкан Поас. Стоя на краю бездны, всматриваюсь в белую дымку. В глубине кратера нет ничего, кроме нее, плотной и таинственной. Белый цвет настолько ярок, что чувствуешь себя где-то на краю земли. Белизна отчасти напоминает туман в Сан-Франциско — опаловый, непроницаемый.

В воздухе пахнет яйцами. Внизу, как говорят, лежит маленькое бирюзовое озеро. В 1989 году исследователи обнаружили в кратере природный водоем, полный жидкой серы, примерно шести футов в диаметре. На Земле такую штуку открыли впервые. Подобные вулканы не редкость на Ио, спутнике Юпитера.

Не могу устоять перед соблазном — перегибаюсь через перила и свешиваюсь в бездну. Волнующее, непонятное ощущение, которому нет названия. Время словно останавливается, и мне открывается мир. Момент опасной беззащитности.

Вспоминаю Джейка стоящим у детской кроватки с бессильно опущенной головой. Губы беззвучно движутся, пальцы перебирают четки. А вдруг он чувствовал то же самое и переживал нечто похожее в долгие минуты молитвы? Ту же беспомощность, ту же готовность забыть?

Но это длится лишь мгновение. Спускаясь по усыпанной пеплом дорожке, мимо гигантских бромелиад и изогнутых деревьев, вокруг которых кружат красногрудые колибри, мимо болтливых школьников и шумных семей, снова думаю об Эмме. О том, что поиски ни к чему не привели. Ни ребенка, ни разгадки. Ничего.

В 1870 году немецкий философ и ученый Герман Эббингауз первым принялся изучать память при помощи экспериментов. Отвергнутый всем научным сообществом, он работал в одиночку, подвергая опытам самого себя, и в результате выпустил в свет труд, ставший классическим, — «Память и экспериментальная психология». Квинтэссенцией исследования может служить знаменитая кривая, наглядно демонстрирующая, как быстро информация улетучивается из памяти: пятьдесят шесть процентов в течение часа. Спустя день исчезает еще десять процентов. Спустя месяц сохраняется не более двадцати процентов усвоенного.

Сколько пройдет времени, прежде чем я забуду злополучный день на Ошен-Бич? Сколько пролетит лет, прежде чем шум волн перестанет напоминать о совершенной ужасной ошибке? Изо всех сил пытаюсь припомнить все подробности того утра, и все-таки хочется верить в наступление дня, когда меня не будет преследовать образ Эммы, убегающей прочь…

Два месяца в Коста-Рике, и я уже обжилась. Иногда Сан-Франциско кажется давним прошлым, частью иной жизни. Со дня отъезда мы с Джейком разговаривали только однажды. Звонила ему раз двадцать и неизменно слышала голос автоответчика. И каждый раз представляла себе, как Джейк сидит на кухне, проверяет контрольные, прислушивается к моему голосу и не берет трубку. И по мере сил старалась не рисовать рядом с ним Лизбет.

Несколько дней назад позвонила поздно ночью. Наверное, застала его врасплох, потому что он наконец ответил.

— Алло? — В голосе Джейка слышна нотка паники. На мгновение даже подумала, не вернулся ли он мысленно в прошлое. Может быть, в состоянии дремы подумал, будто это звонят с новостями об Эмме.

— Это я.

— Кто?

— Эбби.

Долгая пауза.

— Привет.

— Прости, что звоню ночью. Но до тебя трудно дозвониться.

— Был занят.

На линии никаких помех. Один лишь голос, спокойный и ровный, точь-в-точь такой, каким я его помню.