Чтение онлайн

Что произошло, Клава не поняла. Ни она, ни трое хулиганов, увлеченных борьбой, не заметили бегущего Неделю. Клава почувствовала только, как внезапно разжались руки, которые вдавливали ее в снег. А в следующий миг она увидела: в воздухе летит человек, делая судорожные движения руками и ногами.

В несколько секунд все было кончено. Два неподвижных пятна темнели на снегу. Третий хулиган, мгновенно протрезвившийся, стлался над самой землей, спасаясь бегством.

Клава плакала, осыпая поцелуями лицо своего верного друга. Он не дал ей дотронуться до земли. Так, на руках, Неделя и донес свою любовь до отцовского дома. Только здесь Клава выпустила из объятий твердую как столб шею Тараса, спрыгнула на крыльцо.

3

Зоя быстро привыкла к новому распорядку дня. Теперь она не нежилась по утрам в нагретой постели. Как только Алексей вставал и растоплял печку, Зоя накидывала капот и начинала готовить завтрак. Ели молча, изредка перекидываясь короткими фразами:

— Налей мне еще, Зоя. Спасибо.

— Ты сегодня поздно вернешься с участка?

— Не знаю. Возьми в кармане пиджака деньги. У нас получка была.

Алексей хотел, но не мог преодолеть отчужденности. Слова жены неотступно стояли в памяти. Как можно примириться с такими взглядами? Зоя тоже молчала. Лишь однажды она сделала попытку объясниться. Сделав над собой усилие, положив руку на плечо мужа, Зоя придвинулась к нему:

— Слушай, Алексей, я пытаюсь понять тебя. Постарайся же и ты понять меня. Зачем ты говоришь цитатами? Почему каждый раз фыркаешь, злишься? Ты несправедлив ко мне, неласков. Неужели у тебя не осталось для меня теплых, ласковых слов? И так скоро! Вспомни — Черное море, наши надежды тогда... Ведь ты меня любил!

На глазах Зои навернулись слезы, но она сдержалась. Поглаживая жесткую шевелюру Алексея, она прижалась нежной щекой к его лицу.

— Ведь я молодая. Мне хочется одеться, повеселиться. Ну что в этом плохого? Ведь годы идут. Не успеешь оглянуться, как подкрадется старость. Тогда ни к чему наряды, твои заработки. И о чем я тебя прошу? О самой малости. Чтоб не связывался с Крутовым, не портил себе карьеру. Я уверена: если ты перестанешь его критиковать, он тебя быстро продвинет по службе. Как инженера он тебя очень ценит. Ты станешь главным инженером прииска, будешь получать вдвое-втрое больше, чем сейчас. И мы снова поедем с тобой на Черное море, снова будем дружны. Разве тебе не хочется этого? Ведь ты все-таки любишь меня, злюка, я знаю, что любишь, только не хочешь показать это, гордость мешает. А я вот не гордая.

Зоя потеребила мужа за волосы, потом мягко, но настойчиво обвила рукой его шею.

— Алеша, я прошу тебя, послушайся меня. И все будет хорошо. Я не прошу тебя унижаться, заискивать. Не надо. Ты у меня не такой — умный, смелый, добрый. Ты только не выступай против Крутова, вот и все. Ну что тебе дался этот прииск? Всех не обогреешь, ты не солнышко. Через три-четыре года мы уедем, и все пойдет тут по-старому. И те же рабочие, за которых ты сейчас так распинаешься, даже не вспомнят тебя добрым словом. Нельзя же быть таким непрактичным!

— Куда удобнее стать подхалимом, правда?

— Никто не требует этого от тебя. А ведь как хорошо, дружно мы можем жить с тобой,— продолжала Зоя свое.— И всё в твоих руках. Одно твое слово, и все будет иначе. Обещаешь мне? Скажи «да»!

Зоя гладила руками лицо Алексея, целовала его в губы, чувствуя, как слабеет сопротивление мужа, как неудержимо тянет его примириться с женой.

— Но ведь я все отдаю тебе, Зоя,— отчаянно защищался Алексей,— почти ничего не трачу на себя. Надо жить по средствам. И не такой уж у меня маленький оклад. Да твоя зарплата теперь... Ну хочешь, я возьмусь еще за преподавание на курсах? Арсланидзе говорил, через месяц-другой они непременно откроются.

— Что нам дадут эти курсы? Триста — четыреста рублей? Это значит все равно тянуться от получки до получки, отказывать себе во многом. А перед тобой открыта широкая дорога. Только не сворачивай с нее, не будь донкихотом. На что ты меняешь все радости жизни?

— На что? На правду, на чистую, незапятнанную совесть! Разве это не самая большая радость в жизни — быть честным перед своим народом?

4

Секретарем Зоя оказалась хорошим. Она в три дня запомнила в лицо и по фамилиям всех начальников, привела в идеальный порядок папки, изучила привычки Крутова. С утра он всегда находил в кабинете пачку остро зачиненных карандашей, отпечатанные на машинке деловые бумаги на подпись, заполненный суточный график выполнения плана.

Прямо сидя на высоком круглом стульчике, Зоя бойко стрекотала на своей «Олимпии» и командовала:

— Игнат Петрович занят. Никаких минуточек. Подождите. Как освободится, я вас пущу. Товарищ Охапкин, а вы почему опаздываете? Игнат Петрович вызывал вас к часу дня, а сейчас уже третий. Тише, тише, мне ваши объяснения не нужны. Будете оправдываться перед начальником прииска.

В один из дней Крутов дал Зое срочную радиограмму. Рассыльной не оказалось, и Зоя решила сама прогуляться на радиостанцию.

Здесь она еще не была ни разу. Высоко в морозное, искрящееся небо улетали серебристые мачты, на которых реяла закуржавевшая антенна. От мачт отходило множество тонких растяжек, и вся эта сложная, воздушно-легкая система проводов казалась каким-то струнным инструментом для великанов.

В большой комнате стояла радиоаппаратура, слышалось мягкое гудение. Вспыхивали разноцветные глазки: зеленые, красные, оранжевые. За решетчатыми перегородками ярко светились лампы накаливания. И по всем стенам — провода, бронированные кабели, включатели.

За длинным столом боком к Зое сидела черноволосая женщина. Ее смуглая рука с синеватыми жилками нервно трепетала на ключе. В комнате было прохладно, и радистка набросила на плечи пуховый оренбургский платок.

Выждав окончание передачи, Зоя шагнула вперед. Радистка вопросительно взглянула на нее, сняла наушники.

— Здравствуйте. Я — секретарь Игната Петровича. Шатрова. Нужно срочно передать в управление эту радиограмму.

— Поздно. Наше время уже вышло. Сейчас Атарен начал работать с «Медвежьим». Оставьте, передам в вечерний сеанс.

Зоя заколебалась.

— Нет уж, лучше я вечером еще раз зайду. У вас тут очень интересно.

— Как хотите,— приветливо блеснула золотым зубом радистка.

Вечером Зоя поздоровалась с ней, как со знакомой. Царикова уже посылала в эфир однообразные позывные: «Я — РВ-17. Я — РВ-17. Вызываю ХБЦ-6. Вызываю ХБЦ-6». В ожидании Зоя присела около перфорированного щита, излучавшего приятное тепло. Устало облокотившись головой на руку, радистка нажимала ключ, изредка с улыбкой поворачиваясь к Зое, давая ей понять, что не забыла о ее присутствии.

От нечего делать Зоя рассматривала Царикову. Черные волосы женщины были закручены узлом. В смуглом продолговатом лице проскальзывало что-то цыганское. Ярко накрашенные тонкие губы очень маленького рта резко выделялись на лице, невольно притягивали к себе взгляд. Мелкие беличьи зубы легко обнажались в улыбке, но она не передавалась глазам. Чуть удлиненные черные глаза оставались серьезными и тогда, когда радистка улыбалась.

Наконец тонко запищали ответные радиосигналы. Ца-рикова встрепенулась.