Чтение онлайн

А проклятый шофер словно пронюхал про этот запрет. Чуть не каждый вечер, как только Клава кончала свою работу в столовой, Виктор являлся к Черепахиным, безбоязненно усаживался возле девушки (при Тарасе!) и начинал свои россказни. Да ведь как рассказывал! Заслушаешься! Тарас сам не раз ловил себя на том, что с интересом следит за повествованием Сиротки. Как тут дивчине не смотреть в рот такому хлопцу!

Но особенно угнетали Тараса ученые беседы, которые Клава любила заводить с Виктором. Вдруг заспорят, есть ли живые существа на Марсе. И пошло-поехало: «каналы», «полюса», «атмосфера»... Будто на земле дела мало, еще на небо лезть. А нет, так примутся толковать о гипнозе — есть гипноз или это так, одни балачки. И опять: «кора головного мозга», «рефлекс», «сознание»... А, батюшки! Откуда только такие слова берутся!

Больше всего изумляла Неделю осведомленность Сиротки. Ну ладно Клава. Девушка умная, окончила восемь классов, чуть не среднее образование имеет. А Виктор? Простой шофер, кончил сельскую четырехлетку, как и Тарас, а поди возьми его голой рукой! О чем ни заговорит Клава, он может разговор поддержать, свое слово вставить. И когда он так поднаторел в книжных делах?

Неделя вспоминал свое детство. Родители увезли его трехлетним мальчишкой из родной Полтавщины. Отца Тарас почти не помнил, но мать пережила мужа на десять лет и любила рассказывать подросшему сыну о тихих криницах, белых гусях на ставках, ясном мисяченьке над их хаткой, крытой камышом, расписанной синей краской. Потом умерла и мать. Тарас оставил школу, пошел работать, благо по росту и силе он выглядел гораздо старше своих лет. Возвращаться на Украину Тарас не захотел. Не к кому. Здесь, в Сибири, прошла вся его молодость. И сибирские просторы, тайга, знатные морозы, сметливый и щедрый сибирский народ пришлись по сердцу парню, приковали его навечно к этим краям.

Теперь, слушая разговоры Клавы с Виктором, Тарас остро ощущал недостаток знаний. Он начал даже подумывать, что, пожалуй, Кеша Смоленский все-таки прав — надо идти в вечернюю школу. Дважды комсорг при встрече с бурильщиком укоризненно говорил ему: «Удивляюсь я тебе, Тарас. Вот придет новая техника, тогда как? Если грамоте не подучишься, как разряд повысишь? Ведь и физику надо знать, и математику». Кеша предлагал даже свои учебники, но Тарас отказался. И сейчас жалел об этом. Но тут же приходила мысль, что, если по вечерам он будет сидеть в школе, Сиротка совсем заполонит Клаву. Оставалось одно — дежурить возле Клавы, выполнять все ее желания и ожидать, когда Виктор надоест ей.

Если бы Неделя лучше разбирался в Клавином сердце, он понял бы, что Клава принадлежала к тому довольно распространенному типу девушек, которые не любят настойчивых ухаживаний, постоянных знаков внимания. Кроме того, Клава была слишком уверена в своей власти над Тарасом. Если бы он сделал вид, что охладел к ней, она, вероятно, встревожилась бы, немедленно постаралась укрепить его привязанность. Но простой, прямодушной натуре Тараса было чуждо всякое притворство. Он не умел лицемерить и ходил по пятам за Клавой, надоедая ей своими вздохами.

Иначе вел себя Сиротка. Он не испытывал особо нежных чувств к Клаве. Подумаешь! Обыкновенная девушка. В меру полненькая, симпатичная — и только. Что Тарас так за ней увивается? Кроме того, хитрый шофер быстро раскусил характер Клавы. И ему ничего не стоило держаться с ней дружеского, даже чуть покровительственного тона. Правда, Сиротка приходил очень часто, но и уходил когда вздумается, не оставался, даже если Клава пыталась удержать его вечером подольше. Ни разу шофер не заикнулся о том, что девушка нравится ему. Он подшучивал над ней, а то так и сердил. В такие минуты Тарасу стоило огромного труда усидеть на месте. Он сжимал кулаки до того, что белели косточки пальцев. Сиротка подвергался смертельному риску. Как этот наглец смеет сердить Клаву? Где же после этого на свете справедливость?

Сиротку забавляло создавшееся положение. Тарас восхищал его своей физической силой, прямодушием. Шофер искренне желал ему добра. Но тщеславие перевешивало. Самолюбие приятно щекотало внимание избранницы знаменитого на весь прииск бурильщика-силача, а главное, вид самого укрощенного Недели, беспомощно сидевшего в углу, пока Виктор соловьем разливался перед девушкой. Приятно было также бравировать опасностью. Сиротка чувствовал, что играет с огнем. Если бы не запрет, наложенный Клавой, Тарас измолотил бы шофера в первый же вечер. Сиротка не знал об этом запрете, который один охранял его, но догадывался, что Тарас бездействует по желанию Клавы. Имелось еще одно обстоятельство, заставлявшее Сиротку волочиться за Клавой: ему очень льстили разговоры товарищей по гаражу: «Ну и Виктор, какую девку завлек! И скажи, у кого — у самого Недели ухажерку отбивает. Да как у тебя духу хватает на глаза ему показываться? Он же тебя с валенками съест!» Сиротка скромно отмалчивался, так как никогда не болтал о своих любовных делах, но все же ходил по гаражу гоголем.

Гораздо сложнее были переживания Клавы. В ее душе происходила тяжелая борьба. То девушка упрекала себя в черной неблагодарности, вспоминая, как с первого дня знакомства Тарас был нежен с ней, трогательно заботлив, то начинала досадовать: «Только и знает — ходит за мной да вздыхает. Нет чтобы посидеть, поговорить, как Виктор». Но сейчас же сама собой возникала невыгодная для шофера параллель: «Виктор, случись с ним такое, на весь прииск бы раззвонил, что спас меня. Д Тарас—хоть бы полсловечушка кому». Клава не ошиблась. Тарас никому не обмолвился о своей схватке с хулиганами, если можно было назвать схваткой такое одностороннее побоище. Он боялся за доброе имя Клавы. В свою очередь, и пострадавшие, не заинтересованные в разглашении тайны, тоже помалкивали. Так случилось, что о нападении на Клаву не знал даже Виктор. Думая об этом, девушка чувствовала, как крепнет в ее душе привязанность к Тарасу. Но назавтра приходил блестящий, остроумный, веселый шофер и оттеснял на задний план скромного, неяркого бурильщика.

Вот и сейчас, пока Тарас, хмурый, невеселый, сидел на табуретке, опустив широкие плечи, Сиротка рассказывал без умолку, бойко размахивая руками. На его подвижном лице по ходу рассказа мгновенно сменялись то испуг, то радость.

— И вот, значит, стою я со своей машиной под окнами клуба, подремываю, ничего не знаю. А там уже — полная паника. Семен Андрианыч вышел на трибуну, только начал говорить, и вдруг видят люди: закачался, схватился рукой за сердце и — упал. Что такое? Народ вскочил. В президиуме переполох. На счастье, нашелся в зале врач. Сейчас его за бока, к Семену Андрианычу. Приговор: дышит еще, но жизнь на волоске. Срочно нужна операция. Иначе — каюк! А на прииске ни одного хирурга! Везти надо в Мысовое, за шестьсот километров. Что делать? Дорога хотя и гладкая, но поворотов, подъемов! Числа нет! Все же не Москва — Минск.

Ревнивый взгляд Тараса отметил, что шофер положил свою руку на Клавино колено. Увлеченная рассказом, девушка ничего не почувствовала, поторопила Сиротку:

— Ну, ну, что дальше?

— А дальше выносят Семена Андрианыча из клуба ногами вперед, словно покойника. Так меня холодом и обдало! Подскакивает к машине его секретарь: «Витя! —А у самого голос рвется, на глазах слезы.— Витя, от тебя все зависит: если через десять часов не доставишь к хирургу в Мысовое — конец!» Я так и взвился. Главное дело — я с Семеном Андриановичем весь край объездил. Где только нас не носило! И вдруг такому человеку конец? Думаю себе: «Если ты действительно комсомолец, не последняя поганка,— сделаешь!» Уложили мы его в машине поудобнее, секретарь голову поддерживает. Врач на откидном сиденье примостился. Команда мне: «Давай, Витя!» Н-н-ну я и дал!..

Сиротка даже зажмурился, потряс головой, словно ужасаясь сделанному некогда. Клава слушала, наклонясь вперед, не сводя горячих темных глаз с шофера.

— Как включил фары, как лег на руль, так, веришь, и не разогнулся до самого Мысового. По селектору приказ дали: остановить всякое движение, очистить тракт, идет машина с больным Семеном Андриановичем. И ты скажи — все машины встали! До единой. Если проезд узкий, так шофер свою машину в кювет, в снег затолкает, а дорогу очистит. Крепко все уважали директора. Так я и летел по тракту. Веришь, Клава,— вдохновенно говорил Сиротка,— только крыльев мне в ту пору и не хватало. Сам не пойму — как в ту ночь не разбился. На вираже— шестьдесят, на прямой — сто! Благо, зима, снег укатался, что твой асфальт. Глаза — метров на триста вперед, нога на акселераторе. Только на вираже сбавлю газ, чтоб не перевернуться, и опять на всю железку, сколько у мотора духу хватает. А мотор-то чертячий — «ЗИС-101»,— тогда сильнее машины и не было. Случись в то время на тракте пробка, останься на дороге раззява какая — в куски б разбился. С такого ходу тормозить— километр надо.

— Небось не разбился,— некстати вставил Неделя, мучимый ревностью. И сейчас же стыдливо потупился — Клава бросила на него недоумевающий, отчужденный взгляд.

— Короче говоря,— продолжал Сиротка, не обращая внимания на Тараса,— еще солнце не взошло, а мы уже подлетели к Мысовому. За девять часов домчал! Сейчас же в больницу, к хирургу на стол — и пошло дело. Через месяц Семен Андрианыч опять гонял на машине по всему краю почище прежнего. А Виктору Афанасьевичу— грамота от главка и две тысячи премии,— рисуясь, не утерпел похвастаться шофер.