Чтение онлайн

— Опять рекорд? — свел брови Арсланидзе.— К чему он?

— Вот это здорово живешь! — изумился Крутов.— «К чему?» А к тому. На носу праздник, годовщина Октября. Добрые люди уже в Атарен рапортовали о рекордах, а мы здесь всё в затылке чешем, примеряемся.

— Да ведь сила-то не в рекордах,— возразил Арсланидзе.— Лучше к празднику всем прииском выполнить октябрьский план, а мы его заваливаем.

— По-твоему, выходит, если прииск отстает, то незачем ему и передовиков иметь? Так, что ли? А на кого тогда людям равняться? У кого учиться?

Арсланидзе хотел что-то еще возразить, но раздумал и махнул рукой.

— Лучше Черепахина для этого не найти. Пойдемте к нему, Игнат Петрович.

На отвале Крутов и Арсланидзе постояли, любуясь работой Черепахина.

Стальной ковш «Воткинца» стремглав несся вниз, но у самой земли замедлял падение и без толчка ложился на нее. Сейчас же струнами натягивались тросы, зубья ковша вонзались в грунт, и ковш с неодолимой силой полз к экскаватору, доверху заполняясь песком и камнями. Экскаватор трубно пыхтел, как рассерженный слон. Не успевал полный ковш взлететь вверх, как с неожиданной легкостью поворачивался весь железный домик на гусеницах— кабина экскаватора — и длинная стрела плавно несла ковш к отвалу. Лязгали цепи, ковш опрокидывался. К подножию отвала еще катились глыбы земли и камни, а ковш в это время уже снова падал вниз. Ни секунды задержки, ни одной заминки. Вверх — влево, вправо — вниз! Арсланидзе положил на ладонь карманные часы, засек время.

— Двадцать две секунды, Игнат Петрович. Каково? Полный цикл экскавации за двадцать две секунды!

— Старого закала мастер! — одобрительно отозвался Крутов.— Хоть вы, молодые, ни в грош нас не ставите, но мы, старая гвардия, еще послужим! Пошли к машине.

Черепахин спрыгнул на землю, расстегнул черный полушубок, поднял уши меховой шапки. Весь еще переполненный энергией могучего ритмичного движения экскаватора, машинист не мог оставаться неподвижным: он притрагивался к шапке, переступал с ноги на ногу, шевелил плечами.

— Чего топчешься, Никита, как стоялый конь? — добродушно засмеялся Крутов, с симпатией разглядывая худощавое оживленное лицо старого машиниста.— Ходу просишь?

Маленькие глаза Черепахина весело и доверчиво взглянули на Крутова.

— Да вот немного сдвинулись, Игнат Петрович, а то заели нас было простои, начисто заели. То дров нет, то воды, то взорванного грунта, то трос лопнет... Ну просто сил никаких не стало! Верьте слову, Игнат Петрович, у всей бригады руки чешутся поработать. Дайте только разворот настоящий, чтоб от людей совестно не было.

— Погодите, погодите, Никита Савельич,— вмешался Арсланидзе,— у вас эти дни всего вдоволь. Я ваши рапортички хорошо помню.

— Дня три — точно, грех жаловаться. А до этого? Да и сейчас запаса дров у машины нет. Живем с подвоза, хватаем всё прямо с колес. Так не годится. Одна нервность. Основания нет. Долго ли сорваться?

— Не сорвешься, старик!—твердо сказал Крутов хрипловатым басом. Он стоял в своей любимой позе — широко расставив ноги, пригнув лобастую голову, по локоть засунув руки в карманы кожаного пальто.— Не сорвешься. Всё дадим, всем обеспечим. Начальнику парка велю лично контролировать снабжение твоей машины. Слыхал, Арсланидзе?

— Есть, Игнат Петрович,— ответил Арсланидзе,— будет выполнено.

— Еще бы ты не выполнил! — недобро усмехнулся Крутов,— Вот так, Никита. А взамен чем меня отблагодаришь? Праздник близко. Встретить надо. Сам знаешь, не маленький. Я к тебе за этим и шел. Станешь на рекорд? В честь Октября?

— На рекорд? — раздумчиво протянул Черепахин. И сейчас же просиял.— Раз такая подмога будет, почему же не взяться? С дорогой душой. Чай, наша бригада не обсевок в поле. И нам лестно такой праздник подарком встретить.

— Значит, договорились. Давай руку!

Крутов сильно хлопнул по меховой рукавице Черепахина, собираясь уходить. Машинист полушутя-полусерьезно погрозил рукой начальнику прииска:

— Только не забудьте свое обещание, Игнат Петрович. Уговор дороже денег.

— Сказано тебе! Да,—спохватился Крутов,— а сколько кубов дашь? Ты, брат, на начальство жмешь, а о главном помалкиваешь.

— Дадим подходяще, не сомневайтесь.

— А все же?

— Наперед надо с бригадой потолковать. Сообща работать-то, вместе и решать надо. Завтра скажу.

— Ну-ну, потолкуй. Как новый начальник? Лучше Лаврухина?

Черепахин даже засмеялся. Черные усы весело запрыгали.

— И скажете такое, Игнат Петрович! Да с Лаврухиным говорить — легче мыла наесться. Нет у человека горняцкой жилки. А этот молодой, но башковитый. Он мне сразу показался, еще когда мы из Атарена вдвоем добирались. Три дня на участке, а уже перемены есть.

— Какие же перемены? — поинтересовался Арсланидзе .

— Да взять хотя нашу бригаду — почему по-другому заработали? Подмогу почуяли, заботу. Насчет грунта, скажем, еще слабовато, а воды и дров хотя на сутки, но есть. Или взять, обратно, лотошников — намывают ведь люди золото! Не бьют баклуши, как раньше. Вы мимо конторки участка шли? Нет? Ну, тогда смотрите. Видите, рядом с конторкой палаточка чернеет? Нет, не там, повыше. Вот. В ней сейчас все конторщики участка сидят, а конторку Алексей Степаныч временно под тепляк приспособил. Новый уже строится, но и лотошники время пока не теряют. Конишку своего отдал — дрова для пожогов подвозить. Сам по участку пешочком ходит. А вы говорите — Лаврухин!

Крутов и Арсланидзе отошли уже далеко от «Воткин-ца», но все еще продолжали разговор о Шатрове.

— Дельный инженер,— убежденно говорил Арсланидзе.— Знаете, почему «Воткинец» эти три дня дрова и воду начал получать полностью?

— Почему?

— Шатров упорядочил разгрузку дров. Теперь водители не бродят по участку, не ищут грузчиков. Второе: прогнал бульдозер по проездам, чтоб заровнять выбоины. Раньше водителей не затянешь на первый участок, особенно на водовозках, а теперь едут охотно — дорога приличная, простоев нет. И вообще, Игнат Петрович, видно, что человек берется за дело с душой, не растерялся. А ведь лаврухинское наследство — не мед.

— Смотри не перехвали Шатрова. Новая метла всегда чисто метет.

— Я не договорил. Дело не в одном Шатрове, конечно. Дело в том, что к нему люди тянутся. А это уже — сила.

2

Лаврухин сидел на перевернутой дырявой тачке и мрачно шмыгал большим простуженным носом. В шахте только недавно закончилось проветривание после отпалки, и в воздухе еще держался тошнотворный запах аммонала. В штреке, слабо освещенном редкими электрическими лампочками, стоял полумрак. Сверху, от ствола шахты, тянуло пронизывающим холодом. Забойщики катали по узким деревянным доскам тачки, доверху наполненные грунтом. Все было знакомо до одури, надоело за долгие годы работы на Севере.

Последнее время, после смещения Лаврухина с должности начальника участка, хандра начала чаще посещать его. Изменяло даже обычное философское спокойствие. Черт! Разве это жизнь? Хитришь, льстишь Крутову, и хоть бы тебе капля толку! Вот, пожалуйста, подвернулся какой-то инженеришка-молокосос, и его, Лаврухина, тотчас же снимают. Конечно, все это временно. Не первый снег на голову. Еще позовут: «Мефодий Лукьянович, хотим тебя назначить... Ты это дело потянешь...», но обидно, черт возьми, обидно! Разве что бросить всю эту канитель, плюнуть да закатиться куда-нибудь в Крым, на Кавказ, в Молдавию? Нет, в самом деле: солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья. Море, фрукты, вино... Да, и вино, дешевое, ведрами. Это не сто граммов здешнего спирта из бензиновой бочки! Днем — на море, вечером — в ресторанчик. Перемигнуться там с какой-нибудь трясогузоч-кой порельефней, с бюстиком, крашеными губками... Что, в самом деле, тридцать четыре года — это пустяки. До старости далеко. Он еще так сумеет... Ого-го! А сейчас, говорят, девчонок после войны — навалом! Сами на шею виснут. Ха, заманчиво. И главное, ничем не связан, свободен ото всех брачных уз, черт бы их побрал. Его-то благоверная дура давно уж, наверное, замуж выскочила, смоталась куда-нибудь. И этот... прокурор... тоже далеко. .Смешно даже, чего бояться — столько лет прошло, война прокатилась...