Годы в огне
Шрифт:
— А это что же такое? Ах, какая прелесть! — бормотал между тем Крепс, открывая медальон, украшенный мелкими бриллиантами и содержащий портреты двух людей. — Надо думать, ваши родители, княжна?
— Да.
— Погибли?
— Да.
— Оба?
— Да. Я уже говорила.
— А вы немногословны, Юлия Борисовна. Вот именно… немногословны. Все-таки папа и мама.
— Два года назад, — уточнила Урусова. — Они погибли в семнадцатом. Я сама не раз дышала на ладан.
— Гм… да… конечно… — вздохнул контрразведчик. — Это было совершенно тяжкое время. Да-с, тяжкое…
И добавил, не меняя выражения лица:
— Ду гляубст цу шибен унд ду вирст гешобен [38] .
Княжна вспыхнула, на ее лице появилось неудовольствие, и она сказала:
— Я знаю французский, немецкий, английский, итальянский языки, латынь. И, разумеется, поняла эту цитату из «Фауста». Ну, что ж, все верно: дэн зак шлегт ман, дэн эзель мейнт ман, — бьют по мешку, а имеют в виду осла.
38
Ты думаешь, что движешь, а тебя самого движут (нем.).
Крепс взглянул на Урусову со всем добродушием, на какое был способен. Однако сказал, пожимая плечами:
— В России — гражданская война. Если мы не порвем большевикам глотку, они порвут нам. Я обязан проверить каждое ваше слово.
— Вероятно.
Крепс побарабанил ребром ладони по столу, спросил:
— Вы знаете Павла Прокопьевича?
— Нет.
— Отчего же вы просились к нему?
— Возможно, он помнит меня.
— Вон что… да… случается… И что же вы хотели ему сказать?
— Вы чрезмерно любопытны, господин штабс-капитан…
Офицер перебил раздраженно:
— Я должен знать, с кем говорю и зачем вы здесь. Начальник отделения вернется лишь через неделю.
— Хочу устроиться на работу.
— Но почему все-таки к нам?
— Я этого не говорила. Просто мне нужна работа, чтобы не умереть с голоду.
Она помолчала.
— Господин Гримилов-Новицкий знал моих покойных родителей. Отец и Павел Прокопьевич служили вместе в полку. И еще — их имения были по соседству.
— М-да… вот как… Это существенно меняет дело. Это серьезные сведения.
Офицер взглянул на княжну исподлобья.
— Вы давно в Челябинске?
— Я добралась сегодня.
— Выходит, негде жить? Или есть связи?
— Нет, жить негде. Но устроюсь сама.
— Гм… да… пожалуйста. И приходите через недельку. Медальон и справку оставьте. Верну.
Крепс нажал кнопку звонка, и в кабинет вошла Верочка. Из-за ее спины выглядывал Вельчинский. Штабс-капитан нахмурился, пробормотал:
— Пригласите ко мне Николая Николаевича.
Верочка Крымова отозвалась с плохо скрытым раздражением:
— Его не надо приглашать. Он рядом.
Вельчинский тотчас вышел из-за спины разгневанной Верочки и молча вытянулся перед Крепсом.
— Вот что, поручик… Проводите княжну к выходу, побеспокойтесь, чтобы ее не задержал часовой. И вообще… позаботьтесь…
Повернулся к барышне.
— Жду через неделю.
— Жё сюиврэ вотр консэй [39] , господин штабс-капитан.
39
Я последую вашему совету (фp.).
Пока молодые люди шли по длинному коридору, Вельчинский молчал, хотя было видно, что ему очень хочется заговорить со спутницей. Но на улице не выдержал.
— Скажите, мы еще увидимся, княжна? — спросил он, и легко было заключить, что его вопрос — не обычное ухаживание походного военного человека за смазливой девчонкой, а нечто большее. Впрочем, что это такое — «нечто большее», — Вельчинский едва ли знал сам.
— А почему мы должны встречаться? — даже с некоторой резкостью поинтересовалась княжна, но тут же спохватилась. — Да, конечно, мы увидимся, если капитан Гримилов сочтет возможным дать мне какую-нибудь работу.
— Ах, господи! — всплеснул руками офицер. — Вы хотите служить у нас? Какое счастье!
Он сказал это с такой мальчишеской непосредственностью, с таким искренним волнением, что не заметить их было нельзя.
— Благодарю, поручик, — обернулась к нему гостья, и офицер впервые заметил, как признательно засияли ее удивительно синие глаза.
Она подала ему на прощание руку, и часовой оторопело посмотрел на диковинную картинку: офицер целовал пальцы деревенской девчонке, или горничной, или, в лучшем случае, небогатой мещанке.
Молодые люди простились, угадывая взаимные симпатии.
Вернувшись в отделение, Вельчинский еще раз заметил отчужденный, почти презрительный взгляд Крымовой, ощутил на миг угрызения совести, но тут же с эгоизмом молодости оправдал себя: «Чувства порой бывают сильнее нас».
Однако все же счел необходимым сказать вслух:
— Я просто выполняю служебный долг, Вера Аркадьевна. Да-с…
Секретарша Гримилова отозвалась, глотая слезы:
— Если это — «служебный долг», то петух выполняет его лучше вас, Николай Николаевич!
Княжна тем временем миновала Скобелевскую улицу и, выйдя на Уфимскую [40] , остановилась у нарядного дома с лепными толстенькими амурами на фронтоне.
Она стояла минуту-другую, размышляя, затем решительно поднялась на крыльцо и дважды повернула ручку звонка.
Дверь открыла горничная. Увидев бедно одетую девушку, спросила с неудовольствием:
— Вам кого, милая?
— Это дом купца Кривошеева, не так ли?
— Да.
— Я хотела бы видеть Веру Львовну Кривошееву.
40
Уфимская — часть нынешней улицы Кирова.
— Вы знаете госпожу?
— Попросите ее, — не отвечая на вопрос, сказала Урусова.
— Одну минуту, — согласилась горничная. — Я тотчас вернусь.
Она ушла, не забыв однако закрыть дверь на английский замок. Он вскоре щелкнул снова, дверь распахнулась, и в проеме выросла фигура стройной, совсем молодой женщины, чем-то похожей на Урусову.
Хозяйка взглянула на незнакомую девушку — и в глазах купчихи отразилось недоумение.
— Вы хотели видеть Веру Львовну Кривошееву? Это я, — сказала она. — Входите, пожалуйста.