Чтение онлайн

Несмотря на то, что оберфашист Берия и вся его авантюристическая шайка были расстреляны, оставшиеся на окраинах его верноподданные творили произвол. Вначале я, было, отказался подписывать эту бумажку, но потом, решив, что ничего вечного нет на земле, я расписался.

Но этот маленький фюрер районного масштаба не стерпел, что я разговаривал с ним не как заключенный, а как гражданин Советского государства.

— Будешь каждый день приходить на регистрацию в комендатуру, а если пропустишь один день, будем судить, как за побег. А теперь можешь идти, куда хочешь, — заявил он.

Я вышел из комендатуры часа в 4 дня. Как сейчас помню, была суббота.

С вещами в руках побрел я по шоссе по направлению к 6-й шахте. Накрапывал дождь, идти было скользко. По дороге меня нагнал молодой человек, поздоровался и спросил, кто я и куда следую. Я ему рассказал. Он мне предложил пойти к нему на квартиру в поселок шахты.

Он оказался бывшим заключенным, а сейчас вольнонаемный, литовец, инженер. Привел он меня к себе в комнату, накормил. Сам ушел, сказав, сказав, что часа через 2–3 вернется. Я лег спать.

Вспомнил, что в 7-м районе, километрах в семи от шахты № 6 живут тоже в ссылке освободившиеся на год раньше меня мои хорошие друзья, врачи Давид Филимонович Квиташвили и Аскар Рафикович Рахманов. Мой гостеприимный хозяин проводил меня до остановки автобуса. Доехав до остановки 7 района, но, не зная, где живут мои друзья, я направился в поликлинику. Там мне сказали, что они должны быть здесь через полчаса к началу вечернего приема. Я вышел на улицу. Не верилось мне, что я, хотя и в ссылке, но не вижу возле себя конвоя, надзора, начальства барака.

Квиташвили, увидев меня, ускорил шаг. Мы обнялись, расцеловались. Он повел меня в столовую, угостил обедом. В поликлинике встретили Рахманова. Снова объятия. После приема больных Рахманов пригласил меня к себе. Жил он один в благоустроенной квартире. Вечером собрались все друзья за общим столом. В понедельник поехал в 6-й район в комендатуру на отметку. И так каждый день, несмотря на непролазную грязь, дожди, мне приходилось ездить в комендатуру на отметку.

Встретил я в Воркуте Николая Захарова. Он уже был полностью реабилитирован и собирался домой в Ростов-на-Дону. Там же в Воркуте, на улице, встретил из нашего этапа Алексея Озеркина. Он шел с женой, которая приехала сюда после его освобождения. Жили они на окраине Воркуты в маленькой низенькой мазанке, которую он слепил своими руками. Он тоже был уже реабилитирован и собирался домой в Москву.

Из комендатуры 6-го района я перевелся в комендатуру Воркуты. Комендантом района был здесь лейтенант, культурный человек, и с нами, ссыльными, разговаривал по-человечески. На регистрацию я уже ходил раз в 10 дней.

Зима 1954-55 года в Воркуте была особенно холодной. Я жил у одного приютившего меня ссыльного инженера-строителя, поляка из Западной Белоруссии. Комната плохо отапливалась, и я, несмотря на свое крепкое еще здоровье, серьезно заболел гриппом на пороге своего полного освобождения и реабилитации. Лечили, как могли. При температуре 38 и выше приходилось самому ходить в магазин покупать себе еду.

Числа 7–8 февраля вызвал меня комендант района и сообщил мне, что я реабилитирован и могу ехать, куда хочу. В этот вечер температура поднялась до 39 градусов. Голова кружилась. Комендант назвал меня товарищем. Это впервые после 17-летнего заключения, где я считался врагом народа, фашистом, узником № 565. Я почему-то спросил его: «А можно мне подать телеграмму семье, что я освобожден?»

— Конечно, товарищ Дворкин, идите на телеграф и подавайте телеграмму, а завтра пойдете в УГБ, где вам объявят постановление Военной Коллегии Верховного Суда СССР о пересмотре вашего дела.

Поблагодарив его, я пошел, гонимый пургой, на телеграф. По дороге зашел в магазин, взял две бутылки красного вина, и в обществе инженера ознаменовал свое освобождение. К утру температуру я сбил большими дозами жаропонижающего и пошел в УГБ. Там я ждал недолго. Меня вызвал молодой старший лейтенант и дал мне прочитать постановление Военной Коллегии Верховного Суда СССР о 12 января 1955 года. Там было очень подробно изложено, что показания против меня моих однодельцев были вынужденными, добытыми запрещенными методами допроса, что я, как на следствии, так и на суде в 1939 году виновным себя не признал, а поэтому дело эа отсутствием состава преступления прекратить. Меня от ссылки освободить.

В постановлении было еще много написано, но, откровенно говоря, я всего не мог читать, т. к. слезы обиды за пропавшие годы застилали глаза. Я только сказал этому сотруднику: «А все же наша партия восстановила справедливость!» Он молчал. Я расписался на постановлении и ушел.

10 февраля я получил паспорт в воркутинской милиции. Ни билета, ни денег на дорогу мне не дали. Провожал меня на вокзал тов. Езерский Филипп, работавший в Воркуте в управлении автотранспорта, в то время еще не реабилитированный.

Чувствовал я, из-за болезни и нервного возбуждения, что как будто нахожусь в какой-то прострации, в угнетенном состоянии, безразличном отношении ко всему. Не доехав до Котласа, я почувствовал, что мне нечем дышать. Вышел на площадку. Проводница вагона заметила мое состояние и участливо предложила сесть на откидную скамейку в тамбуре. Мне было плохо. Приехали, наконец, в Котлас. Снова увидел этот город через 16 лет, но в другом уже качестве. Я пошел в медпункт, где мне сделали укол кофеина. У меня была пересадка на Киров в Котласе, но только через 12 часов. Пошел в гостиницу. Меня поместили в общежитие, где было 12 коек. Лег, и снова мне стало плохо. Встал, подошел к администратору, женщине и попросил вызвать скорую помощь. Эта женщина, с лохматым сердцем, обратилась ко мне с претензией: «Зачем вы сюда пришли, умирать, что ли? Отвечай за вас!» — Но я вас прошу, мне очень плохо.

Наконец, она позвонила. Через несколько минут вошла женщина-врач, внимательно осмотрела меня, расспросила откуда. Я ей коротко все рассказал. Она меня одела, вывела из гостиницы, посадила рядом в машину и отвезла в поликлинику. Там мне ввели камфору. Полежал я там часа два и пошел на вокзал. Сел в поезд на Киров. Не доехав до Кирова, я снова пережил приступ, приступы повторялись в Свердловске, Тюмени. Наконец, с 17 на 8 февраля в 4 часа утра я прибыл на станцию Омск, где меня встретила семья.

В 14-метровой комнате, где жила моя семья, состоявшая из 5 человек, собралась вся родня. Многих я не застал. Два брата погибли — один на фронте, другой в пограничных органах, 7 двоюродных братьев и племянников было убито на войне.

Грипп сделал свое дело, болезнь дала осложнение на сердце.

Находясь в тюрьмах, этапах, на Крайнем Севере и в Заполярной тундре, за колючей проволокой в лагерях, в Ухте и Воркуте, в чрезвычайно режимных лагерях, с позорными бериевскими номерами на одежде, уничтожающими достоинство человека, я, как очень и очень многие коммунисты, которых постигла одинаковая участь, глубоко верил в силу нашей партии Ленина, в силу большевистской правды, в силу всепобеждающего учения марксизма-ленинизма. Эта глубокая вера аккумулировала наши внутренние силы, энергию, волю, и мы выжили, хотя ценой потери самого дорогого для человека — своего здоровья.