Чтение онлайн

Все наши (и других ученых) наблюдения можно было бы опровергнуть утверждением, что за этими деталями ничего не стоит, поскольку штаб-офицерша Подточина, названная в одном месте «Палагеей Григорьевной», в другом именуется «Александрой Григорьевной». Признаемся, что мы не можем говорить здесь ни о чем большем, чем о простой ошибке памяти или следах соединения разных редакций, и считаем это недосмотром Гоголя (примеры чему легко найти и у других писателей), вызванным тем, что в данном случае писатель не придавал значения (по крайней мере особого) именам действующих лиц (в отличие от других произведений).

Итак, по нашей гипотезе, замысел «Носа» был тесно связан с апокалиптическими предчувствиями Гоголя. Что конкретно могло натолкнуть писателя на это в период работы над повестью? Мы могли бы выдвинуть, например, следующее предположение. Согласно указанию преосв. Филарета [Филарет (Гумилееский). Обзор русской духовной литературы. СПб., 1884. Т.2. С.448], в «Сион[427]ском вестнике» (ср. упоминание о Лабзине в рукописном варианте «Записок сумасшедшего»! журнал издавался в 1806 и 1817—1818 гг.) публиковались «пророчества» о конце света то в 1811, то в 1836 г. Эти «пророчества» могли наложиться в воображении Гоголя на появление кометы Галлея и революции (об этом уже было сказано). Однако и здесь мы не настаиваем на данном предположении (и даже совершенно не придаем аналогичным примерам сколько-нибудь решающей роли) как из-за постоянных апокалиптических настроений Гоголя (см. примеч. 78), так и из-за легкости подобных предположений. Например, по мнению Д.И.Чижевского («Неизвестный Гоголь». — Новый журнал. N.XXVII. Нью-Йорк, 1951. С.140), другая повесть Гоголя, «Портрет», связана с ожиданием прихода антихриста в 1837 г. в соответствии с расчетами швабского мистика XVIII века Бенгеля, принятыми затем Юнгом-Штиллингом (1740—1817), сочинения коего были популяризованы в России вторым поколением русских масонов (после 1800 года) и, по мнению Чижевского, оказали влияние на произведения Гоголя.

Итог наших сложных и трудных рассуждений, предположений и расчетов: символика чисел 23 и 25, 13 и пятницы тесно связана с темой сатанинского мира («гадательная книга» «Рима»: 24 — число носа, 13 — черта), пародированного Благовещения (непереходящий праздник 25 марта. Заметим, что совпадение Благовещения и Пасхи, называемое Кириопасхой и бываемое 12 раз в течение пасхального круга, приходилось на жизнь Гоголя дважды: 1744, 1817, 1828, 1912, см. таблицы Докукина) и Апокалипсиса (конца света в год, когда Страстная пятница придется на 23, а Пасха — на 25 апреля). Благовещение, Страстная пятница. Пасха (ср. аналогичные наблюдения Вайскопфа, 1993, с.231, но на другом материале, с иной цепочкой доказательств и с совершенно неправильными выводами) и Страшный суд сливаются в один фантасмагорический день, когда кончается земное время и начинается то, в которое попадает герой «Записок сумасшедшего».

На главную страницу

[1] [405] См.: Дунаев А.Г. Лосевская концепция эпохи Возрождения и современная наука. — Вопросы искусствознания. 4/94. С.122—139.

[2] Нивенер Ф. Естествознание в дни Мессии: Маймонцд и Фрэнсис Бэкон / Предисловие А.В.Михайлова. — Вопросы искусствознания. 4/94. С. 140—150.

[3] Гоголь в своей литературной эпохе. — В сб.: Гоголь: Исследования и современность. М.,1985. С.94—131.

[4] Это предчувствовал уже сам Гоголь: «Как можно знать, что нет, может быть, тайной связи между сим моим сочинением [«Мертвыми душами»] <...> и между сим отдаленным путешествием [в Иерусалим]? И почему знать, что нет глубокой и чудной связи между веем этим и всей моей жизнью, и будущим, которое незримо грядет к нам и которого никто не слышит?» (Письмо С.Т.Аксакову от 18/7 августа 1842 г.; ПСС XII, 96; СС IX, 175).

[5] Так, даже В.А.Воропаев, признавая мнение П.В.Анненкова о переломе в воззрениях Гоголя на рубеже 1830—1840-х гг. «едва ли справедливым» (Духом схимник сокрушенный... Жизнь и творчество Н.В.Гоголя в свете Православия. М.,1994. С.16), делит все же «условно» жизнь и [406] творчество писателя на два периода (с. 13), характеризуя этап раннего творчества Гоголя («Вечера...» и «Петербургские повести») в таких словах: «Однако, несмотря на этот назидательный в целом характер раннего творчества Гоголя, в нем отчетливо прослеживается заигрывание, порой кощунственное, с нечистой силой. Герои постоянно поминают беса и прибегают к его помощи [это справедливо, быть может, для «Вечеров», но в «Петербургских повестях» «заигрывание с бесом» гоголевских персонажей вызывает у художника апокалиптическое видение событий. — А.Д.]. Высмеивая отдельные стороны человеческой натуры и общественных отношений, Гоголь зачастую как бы покушается и на сам образ Божий — душу христианскую» (с.12). В.А.Воропаев, как нам кажется, в своей правильной интенции показать Гоголя как христианина несколько прямолинеен в оценках (что с духовно-аскетической точки зрения, может, и правомерно), кладя краски (как, например, поступал еп. Игнатий Брянчанинов) слишком резко, и потому в оценке литературного творчества прав лишь отчасти. Конечно, духовный путь Гоголя стал более сосредоточенным и внутренним, более связанным со святоотеческой традицией, однако, по свидетельству самого Гоголя, в своих произведениях он всегда и в первую очередь высмеивал свои собственные пороки. Поэтому исследования Воропаева, направленные прежде всего (и совершенно резонно) на биографические и архивные изыскания и относящиеся в основном к последнему десятилетию жизни писателя (см. также: Воропаев Β.Α. Гоголь в последнее десятилетие его жизни: новые аспекты биографии и творчества. Автореф... докт. филол. наук. М.,1997), должны быть дополнены подробным литературоведческим анализом и произведений 1830-х гг., для которого пока еще нет соответствующей «комментаторской базы». В.А.Воропаев правильно говорит о крайностях «символистской» интерпретации Гоголя в начале нашего века (Автореферат... С.4—5) — но ее не следует отбрасывать вовсе, а должно, по нашему мнению, скорректировать последнюю, не столько следуя К.В.Мочульскому и прот.В.Зеньковскому, сколько Д.И.Чижевскому и Н.Ульянову. Без учета апокалиптической напряженности, пророческого провидения (а Гоголь воспринимал себя именно как пророка и даже учителя) и мистической (не надо бояться этого слова) тональности анализ творчества Гоголя не будет адекватным даже в свете Православия. Более того, по нашему глубокому убеждению (которое, естественно, другие ученые могут и не разделять). Гоголя невозможно понять в свете Православия без знания, учета и правильного истолкования эзотерической традиции, отраженной в произведениях писателя. Это доказывает книга Вайскопфа (1993, докт. дисс.; см. примеч.11), полная сколь прекрасных и тонких наблюдений (к которым приходится, правда, продираться, словно сквозь дремучий заколдованный лес Тассо), столь и бездоказательных и тенденциозных утверждений. Израильский исследователь, переворачивая все с ног на голову, и не думает скрывать своих целей: «Изучение вопроса [? думаю, что изначальная установка. — А.Д.] привело меня к тому выводу, что на протяжении 30-х годов MX века у православной церкви не было в русской литературе более упорного врага, чем этот писатель [вон куда хватил! так даже и „неистовому Виссариону”, и завзятым марксистам-литературоведам не снилось. Зато при защите докторской: summa cum laude (т.е. „молодец, пять баллов”). — А.Д], сходившийся в своей сатире с антиклерикальной позицией .духовного христианства”. Авторитет официальной ортодоксии он признал над собой лишь в более поздние годы [не этим ли утверждением и аналогичными ему вызваны оговорки Воропаева о раннем Гоголе? — А.Д], когда в его миросозерцании утвердились жизнестроительные настроения. В предлагаемой работе [мы все еще цитируем Вайскопфа. — А.Д.], среди прочего, выдвигается тезис о гоголевском гностицизме, проводимый мною во всех статьях и докладах 80-х годов» (с.7). Так уж получилось, что, ознакомившись с книгой Вайскопфа после завершения статьи, я обнаружил, что моя работа поневоле оказалась полным опровержением выводов и интерпретаций (хотя многое схвачено им верно) Вайскопфа (впрочем, расхождение позиций — моих и Вайскопфа — было заложено уже изначально в самих «исследовательских мифах», по терминологии А.Ф.Лосева), тем более разительным, что сражался я, сам того не ведая, с Вайскопфом одинаковым с ним оружием (анализом эзотерического контекста), но в свете христианской ориентации Гоголя (вот удивился бы писатель, узнав от Вайскопфа, что он был-то, оказывается, гностиком! Впрочем, кем только Гоголь не оказывался за полтораста лет...). Итак, «битва за Гоголя» продолжается — но на другом уровне и новом витке конца XX столетия с его «эзотерическими уклонами» (ничего странного — близится «2000-й год» Поприщина).

[6] Ульянов И. Арабеск или Апокалипсис? — Новый журнал. №LVII. Нью-Йорк, 1959. Июнь. C.116—131. Переиздана нами (в сокращении) с предисловием и послесловием в газете «Литера[407]турная Россия» (№50 [1402] от 15 декабря 1989 г., с.18—19). Эта важная статья, нашедшая среди русской эмиграции сочувственный отклик только у Павла Евдокимова (см след. примеч.) и показавшаяся «неожиданной» даже прот. В.Зеньковскому, осталась проигнорированной отечественными гоголеведами (зарубежными она активно используется) после ее переиздания (см., напр., публикации О.Г.Дидакторской «Петербургских повестей» в серии «Литературные памятники» (СПб.,1995], В.А.Воропаева и И А. Виноградова в СС; ссылка на Ульянова мне встретилась только у Кривоноса [1996], да и то после выхода книги Вайскопфа). В настоящей работе мы уточняем и развиваем аргументацию (впрочем, и на сей раз без особой надежды быть услышанными литературоведами, разделяющими в основном совершенно иные точки зрения и современные модные «методологии»), сформулированную девять лет назад в указанном послесловии к статье Ульянова, и привлекаем для анализа другие произведения Гоголя. Кроме того, мы совершенно сознательно расширяем контекст гоголевских произведений, вступая через полтораста лет в качестве свидетеля (μάρτυς) конца XX столетия, для коего не нашлось пока своего Гоголя, в диалог с писателем.

[7] Написанные по-французски работы «Христос в русской мысли» (1970) и монография о Гоголе и Достоевском (1961).

[8] Одна из последних публикаций: Лотто Ч. де. Лествица «Шинели». — Вопросы философии. 1993. №8. С.58—83. Первым интерпретировал повесть в интересующем нас ключе (но без учета «Лествицы») Д. Чижевский (О «Шинели» Гоголя. — Современные записки. №LXVII. Париж, 1938. С.172—195).

[9] Drissen F.G. Gogol als noveffist. Baarn, 1955. S.186 (англ. перев.: Gogol as a short-story writer. The Hague—Paris—London, 1965. P.194). Почти сразу же эти идеи были развиты в небольшой книжечке: Eng J. van der. Le personnage de Baémackin. Ed. Mouton, 1958, a ныне стали общим местом в гоголеведении.

[10] [Бухарев А.М.] Три письма к Н.В.Гоголю, писанные в 1848 году. СПб.,1860.

[11] Для того чтобы не показаться голословным и предоставить читателю возможность убедиться в справедливости сказанного об отсутствии цельных (как всего произведения, так и деталей) интерпретаций «Записок сумасшедшего» и «Носа» в духе, близком самому Гоголю (т.е. христианском, а не социологическом, марксистском, фрейдистском, психопатологическом, народно-смеховом, структуралистском, гностическом, гегельянском и tutti quanti), укажем здесь ради сухого академизма некоторые из просмотренных нами в свое время (а также после завершения статьи) работ (см. также в дальнейших сносках; из известных мне не указал на две-три последние работы [одна — в сборнике МГУ о православии и русской литературе, другая — в каком-то журнале, третья о Гоголе—Гегеле], виденные на прилавках, но выходные данные которых я не переписал).

«Записки»: Золотусский И.П. «Записки сумасшедшего» и «Северная пчела». — Известия АН СССР. Серия литературы и языка 1976. Т.35. №2. С.144—154 (то же: Он же. Монолог с вариациями. М.,1980. С.261—278); Слюсарь A.A. О жанровых особенностях «Записок сумасшедшего» Н.Гоголя. — Вопросы русской литературы. 1987. Вып.1. С.68—76.

«Hoc»: Манн Ю.В. Искусство гротеска (о повести Гоголя «Hoc»). — Молодая гвардия. 1957. №4. С.209—215 (и все дальнейшие многочисленные публикации ныне заведующего гоголеведческим сектором ИМЛИ, под чьим руководством готовится очередное «академическое» издание сочинений Гоголя); Weber J.P. Les transpositions de Nez dans l'oeuvre de Gogol. — Nouvelle revue française. Juillet. №79. P.,1959. P.108—120; Дшакторская О.Г. Фантастическое в повести Н.В. Гоголя «Нос». — Русская литература. 1984. №1. С.153—166; Она же. Повесть Н.В.Гоголя Нос» (бытовой факт как структурный элемент фантастики). — Вестник Ленингр. унив-та. 1983. №14. Вып.З. С.44—49; Она же. Фантастическое в «Петербургских повестях» Н.В.Гоголя. Владивосток, 1986 (о «Носе» см. гл.З, с.80—107); Бочаров С.Г. Загадка «Носа» и тайна лица. — В сб.: Гоголь: История и современность. М.,1985. С.180—212 (под тем же названием в его кн.: О художественных мирах. М.,1985. С.124—209; расширенный вариант мной не просмотрен); Вайскопф М. Нос в Казанском соборе: о генезисе религиозной темы у Гоголя. — Wiener Slavistischer Almanach (Slavische seminar der Universität Zürich). 1987. Bd. 19. S.25—46; Он же. Сюжет Гоголя. М.,1993. С.226—241 (о «Носе»), 289—302 (о «Записках...»); Озерова Н.И. К вопросу об особенностях поэтики повести Н.В. Гоголя «Нос» (в аспекте преподавания русского как иностранного [sic! — А.Д.]). — Вестник Ленингр. унив-та. 1987. Серия 2. Вып.2. C.I 13—116; Кривонос В.Ш. Трансформация фольклорно-мифологических мотивов в «Петербургских повестях» Гоголя. — Известия РАН. Серия языка и лит-ры. Т.55. №1. Янв.—февр. 1996. С.44—54.

[12] [408] Все цитаты из гоголевских произведений приводятся по т.н. «академическому» и все же мало удовлетворительному собранию сочинений писателя {Н.В.Гоголь. Полное собрание сочинений [в 14 т.]. Изд. Академии наук СССР. Б.м., 1940—1952) под сокращением ПСС (с указанием римской цифрой тома, а арабской — страницы). Кроме него, постоянно привлекалось бывшее у нас под рукой дореволюционное пятнадцатое издание под ред. Н.С.Тихонравова (СПб.,1900). Вообще же текстологии (вспомним здесь сетования А.В.Михайлова!) как науки и культуры в нашей стране не было и нет (кроме, быть может, отдельных публикаций древних авторов), и мы не имеем ни одного удовлетворительного издания русских классиков (не говоря уже о проблемах орфографии и пунктуации), включая все «академические» издания Пушкина, Гоголя и Достоевского. По полноте опубликованного материала (за исключением писем) и качеству комментариев «академическое» издание значительно уступает новому {Н.В.Гоголь. Собр. соч. в 9 тт. / Сост. и коммент. В.А.Воропаева и И.А.Виноградова. М., «Русская книга», 1994), на которое мы также ссылаемся, обозначая его СС. Ценные публикации неизданных текстов, определенный подбор писем и замечательные комментарии и приложения (изумительный анализ картины А.А.Иванова «Пришествие Мессии» с привлечением гоголевских материалов [т.9, с.517—530], на который следует обратить внимание читателей «Искусствознания») в СС выявляют подлинный облик Гоголя-христианина. Издание В.А.Воропаева и И.А.Виноградова — настоящее событие для всех любителей российской словесности и веха на пути окончательного преодоления сложившихся стереотипов.

[13] Один из средних чинов (девятый) Табеля о рангах.

[14] Право на личное дворянство давал лишь восьмой класс Табеля (коллежский асессор), что служило причиной службы многих молодых людей на Кавказе, где этот чин получить было гораздо легче. Гоголь подчеркивает тем самым, что герой — дворянин потомственный, а не ставший им благодаря карьерной выслуге (как, например, «майор» Ковалев в «Носе»).

[15] Возможно, здесь, как и во многих других произведениях Гоголя, в основу легла действительная история, имевшая место в 1833 году, о любви отставного офицера 10-го класса П.А.Габбе к жене генерал-губернатора Новороссийского края графа М.С.Воронцова и вообразившего себя отпрыском русских царей (см. СС III/IV, с.505 и 506, примеч. к с.155).