Чтение онлайн

От света «тихого» и «вечернего» – один шаг до парадоксального на первый взгляд «света невечернего», появляющегося в более поздней литургической традиции. В данном случае, все опять связано с проблемой перевода, поскольку в древнегреческом языке слово «» означает одновременно и «вечер» и «закат». И если в «свете вечернем» главным было указание на свет и цвет закатного неба, то в «свете невечернем», образованным через отрицание – «» главным стал смысл самого заката или захода солнца. Таким образом, словосочетание «свет невечерний», которым именуется Иисус Христос, означает «свет незаходимый», «незакатный», или свет, сияющий вечно. В предисловии к книге «Свет невечерний» о. Сергий Булгаков приводит те строки из «Вечерней песни» А. С. Хомякова, в которых есть одноименное словосочетание, в то время как в самом стихотворении дается картина заката, то есть света вечернего:

А. С. Хомяков в письме к П. М. и П. А. Бестужевым писал, что стихи его «отчасти напоминают чувство, которое выражено в песне “Свете Тихий” (…) они грустные и не так торжественны; но вечер и молитва, кажется, выражены» [105] .

И для А. С. Хомякова, и для о. Сергия Булгакова «Вечерняя песня» была очень дорога (последний даже называл ее «музыкальным императивом» к своей книге) [106] . Свет вечерний – как обещание и предчувствие Света Невечернего.

Обо всем этом не стоило бы говорить так подробно, если бы не то изобилие картин аномально светлой, блестящей ночи, которым полнятся гоголевские сочинения. Если сравнить их, скажем, с описаниями ночи у Лермонтова (писателя в не меньшей степени, чем Гоголь, сконцентрированного на теме смерти), то станет очевидно, насколько это разные картины. У Лермонтова ночь – это прежде всего темнота, тоска и страх (в трилогии «Ночь» вообще описаны ужасы поистине космического масштаба, и вся она проникнута духом смерти). Описания светлой ночи и вообще ночного света у него встречаются очень редко [107] . Что же касается картин вечера, то здесь разница между Гоголем и Лермонтовым еще более очевидна. Лермонтов часто изображает или упоминает вечер, имея в виду именно интересующее нас время «тихого», или «вечернего», света: «Люблю друзья, когда за речкой гаснет день…» («Пан»), «Тогда лучи уж догорали…» («Ты помнишь ли…»), «…Уж гаснет небосклон, / Прощальный луч на вышине колонн…» («Вечер после дождя»), «солнце вечера» («Кладбище»), «Когда садится алый вечер / За синий край земли…» («Вечер») и др. Обычно у Лермонтова созерцание заката вызывает размышления философского возвышенного свойства – о вечности, о Боге, а в стихотворении «Оставленная пустынь…» речь напрямую идет о времени христианского «тихого» или «вечернего света»: «Оставленная пустынь предо мной / Белеется вечернею порой. Последний луч на ней еще горит; / Но колокол растреснувший молчит. / Его (бывало) заунывный глас / Звал братий к всенощной в сей мирный час!.».

Ничего подобного нет у Гоголя. Он не испытывает интереса к «тихому» свету вечера, то есть к времени, которое в христианской традиции особым образом выделено и окрашено любовью ко Христу и надеждой на жизнь вечную. Разве что в совсем раннем гоголевском сочинении «Ганс Кюхельгартен» есть место, где пора солнечного заката описана языком христианина, знающего, куда и зачем идет «братия» в этот особый час. Оно очевидно перекликается с «Вечерней песней» А. С. Хомякова, поскольку и предмет изображения, и понимание того, как к этому предмету должно относиться, одни и те же.

Как видим, в силу названных условий, у Гоголя и Хомякова совпадает многое: вечерней прохладе соответствуют дымящиеся долины, морю – вода, искрам золотым – струя золотая, деревьям – лесные вершины, пастухам с рожками – сходящие к ночлегу стада, тихому вечеру – тишина на небесах, и, конечно, в обоих случаях присутствует благодарственное обращение к Господу.

Как и Хомяков в его «Вечерней песне», Гоголь идет той же дорогой, то есть описывает чувство, выраженное в песнопении «Свете тихий». Идет даже дальше, поскольку вводит в этот эпизод тему окончания, заката жизни, имеющую прямой аналог в церковном песнопении, где слова «пришедше на запад солнца» означают не только закат дня, но и, в метафорическом смысле, конец человеческой жизни. Однако нельзя забывать и о том, что приводившиеся строки из «Ганса Кюхельгартена» написаны девятнадцатилетним, то есть незрелым, подражающим романтическим образцам, Гоголем; ничего подобного в его более поздних сочинениях мы не найдем. Никаких розовых закатов и никаких христианских умилений по этому поводу. Описание вечера в начале пятой главы «Сорочинской ярмарки» в этом смысле выглядит едва ли не исключением из общего правила, хотя и здесь, если присмотреться, речь идет не столько о тихом свете вечера, сколько о мощном окончании дня: «Усталое солнце уходило от мира, спокойно пропылав свой полдень и утро; и угасающий день пленительно и ярко румянился. Ослепительно блистали верхи белых шатров и яток, осененные каким-то едва приметным огненно-розовым светом». Свет «едва-приметный» как будто подходит к рубрике «света вечернего», однако тут же сказано про любимый Гоголем «ослепительный блеск», «пленительный» и «яркий румянец» дня, которые со «светом вечерним» никак не вяжутся. К тому же заканчивается все вполне земными радостями: «Где-где начинал сверкать огонек, и благовонный пар от варившихся галушек разносился по утихавшим улицам».

В повести «Вечер накануне Ивана Купала» есть сцена, которую, если, конечно, смотреть на дело с избранной нами точки зрении, можно истолковать как прямое неприятие времени вечернего света. Петрусь ждет наступления сумерек, чтобы отправиться в лес на поиски клада. Он то и дело смотрел, «не румянится ли понизившееся солнышко, и что далее, тем нетерпеливей. Экая долгота! видно, день Божий потерял где-нибудь конец свой». О чем идет речь? О том, что герой гонит солнце прочь с небосклона и ждет ночи, как манны небесной: «Примеркает, примеркает и – смерклось. Насилу!». Что касается слов о дне Божием, который «потерял где-нибудь конец свой», это уже своего рода бунт не только против «света вечернего», то есть времени заката солнца, но и против «Света Невечернего» [108] . Ведь сетование по поводу солнечного света, который «потерял где-нибудь конец свой», – это протест против его бесконечности, против того, что и составляет главное содержание словосочетания «Свет Невечерний» – свет незаходящий, бесконечный, божественный. Что же обретает гоголевский кладоискатель, дождавшись ночи? Блеснувшую зарницу, горящий как уголь цветок и, наконец, волшебный подземный свет и спрятанные сокровища.

Нечто похожее – небрежение светом вечерним и любование приходящим ему на смену свету ночному – можно увидеть и в эпизоде из повести «Портрет», в том ее месте, где описывается, как художник Чартков идет домой с только что купленным в лавке портретом. Здесь важно, что настроение его вдруг ухудшается, когда он понимает, что потратил на портрет последний двугривенный: «…досада и равнодушная пустота обняли его в ту же минуту. “Черт побери! Гадко на свете!” – сказал он…». Все это происходит вечером, вскоре после захода солнца, то есть в те самые мистические минуты «света вечернего», о которых уже шла речь выше. Гоголь дает картину: «Красный свет вечерней зари оставался еще на половине неба; еще домы, обращенные к той стороне, чуть озарялись ее теплым светом; а между тем уже холодное сияние месяца становилось сильнее». Ночь вступает в свои права, и одновременно с этой сменой освещения изменяется, улучшается настроение художника. «Полупрозрачные легкие тени хвостами падали на землю, отбрасываемые домами и ногами пешеходцев. Уже художник начинал мало-помалу заглядываться на небо, озаренное каким-то прозрачным, тонким, сомнительным светом, и почти в одно время излетали из уст его слова: «Какой легкий тон!» и слова: «Досадно, черт побери!».

Можно по-разному толковать словосочетание «сомнительный свет», однако очевидно то, что он нравится художнику («Какой легкий тон!»), в то время как слова «Досадно, черт побери!» относятся не к настоящему времени, а к прошлому, а именно к тому времени дня, когда и была сделана покупка. В конце концов, здесь не так важна реальная мотивировка, как сам факт того, что свет ночи подается как нечто таинственное, волшебное; время же «света вечернего», «света тихого» сопряжено с дурным настроением художника и поминанием черта.

Похожим образом обстоит дело и в «Вие». Бурсаки ищут места для ночлега: «Был уже вечер, когда своротили они с большой дороги. Солнце только что село». И далее: «Сумерки уже совсем омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния.

– Что за черт! – сказал философ Хома…». «Алое сияние» и «черт», как видим, так же соседствуют друг с другом, как и в «Портрете». И далее – упоминание вечера и вовсе отягчено тяжелым, холодящим душу чувством: «Когда солнце стало садиться, мертвую понесли в церковь. Философ одним плечом своим поддерживал черный траурный гроб и чувствовал на плече своем что-то холодное, как лед». Иначе говоря, время солнца заходящего, время тихого озаряющего небо алого сияния оказывается связанным с чем-то противоположным и враждебным настроению «света вечернего»: вместо Христа – тоска, черт и гроб с ведьмой.